Справка - Поиск - Участники - Войти - Регистрация
Полная версия: Крымская (она же Восточная) война
Частный клуб Алекса Экслера > Историко-архивный
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5
WolferR
14 июня 2016, 02:43
user posted image

Герои обороны Севастополя 1854 - 1855 гг.: Афанасий Елисеев, Аксений Рыбаков, Пётр Кошка, Иван Димченко, Федор Заика. Литография В.Ф. Тимма

Россия

Традиционно, еще со времен Алексея Михайловича, российская армия стоилась по европейскому типу, но с собственной спецификой. Поэтому она была одновременно и довольно похожа на своих противников по Крымской войне, и в ряде аспектов резко отличалась от них.

Сухопутные войска делились на регулярную армию и иррегулярные войска, причем последние, в отличие от таковых у противников, обладали не только значительной численностью, но и довольно высокой боеспособностью. Войска, входившие в состав регулярной армии, делились на действующие (линейные), резервные и запасные. Первые составляли полевую армию, вторые были фактически учебными, предназначенными для подготовки пополнений, третьи предназначались для несения гарнизонно-караульной и внутренней службы.

Пехота делилась на линейную и легкую. К последней относились егеря и карабинеры. Всего имелось 110 пехотных полков, также 93 отдельных батальона ( 9 стрелковых и 84 линейных). Линейные полки сводились в 30 пехотных дивизий и 6 отдельных бригад , стрелковые батальоны включались в состав армейских корпусов. Дивизии состояли из двух бригад двухполкового состава - линейной и егерской. В полку могло быть от 3 до 5 батальонов, но для большей части пехоты входившей в состав армейских корпусов, был принят 4-х батальонный штат. Батальон, в свою очередь, состоял из 4 рот в 250 нижних чинов и 4-х офицеров каждая.

Кавалерия состояла из 23 тяжелых (кирасирских и драгунских) и 36 легких (уланских и гусарских) полков, которые сводились в 15 дивизий. Полк состоял из 10 (в драгунских) или 8 (во всех остальных) эскадронов. Каждый эскадрон состоял из 133 всадников и 35 пеших нижних чинов.

Полевая артиллерия состояла из 106 пеших и 29 конных батарей, которые были сведены в 28 пеших и 7 конноартиллерийских бригад. Бригады, в свою очередь, сводились в 10 артиллерийских дивизий. Впрочем, это было скорее административным делением, т.к. по факту оперировали обычно батареями, в крайнем случае - бригадами. При формировании армейских соединений исходили из пропорции, по которой на каждый пехотный полк приходилось по одной пешей батарее, а на каждые два кавалерийских полка по одной конной батарее. По штату военного времени пешая батарея была 12-орудийного состава, но, в целях экономии, в мирное время она сокращалась до 8 орудий. "Лишние" орудия хранились на складах, а артиллеристы находились в бессрочном отпуске. Всего же в полевой артиллерии по штату мирного времени имелось 1134 орудия (902 пеших и 232 конных), по штату военного - 1446 орудий (1214 пеших и 232 конных).

Инженерные войска состояли из 9 саперных батальонов и 2 конно-пионерных дивизионов. Пешие саперы сводились в 3 саперные бригады. Батальон состоял из 4-х рот, в каждой из которых имелось по 250 нижних чинов, дивизион - из 2-х эскадронов по 133 нижних чина в каждом.

Вся армия сводилась в 14 корпусов: гвардейский, гренадерский, шесть армейских пехотных корпусов, три (гвардейский и два армейских) резервных кавалерийских корпуса и отдельные корпуса: Кавказский, Оренбургский , Сибирский. Состав корпусов мог существенно различаться, но, в среднем, они состояли из трех пехотных, одной кавалерийской и одной артиллерийской дивизии, а также одного стрелкового и одного саперного батальона. Действующая армия состояла из четырех армейских корпусов, развернутых вдоль западной границы.

Иррегулярные войска состояли из казачьих и инонородческих частей, "воевавших природным манером", общей численностью в 245 тыс. человек. Донское казачье войско состояло из 58 конных полков шестисотенного состава и 14 конноартиллерийских батарей. Черноморское войско состояло из гвардейского дивизиона, 12 пеших батальонов, 3 конных батарей и гарнизонной пешей артиллерийской роты. Кавказское линейное войско состояло из 18 конных полков шестисотенного состава и 3 конных батарей. Уральское войско состояло из гвардейского дивизиона и 12 шестисотенных конных полков. Прочие казачьи войска (Астраханское, Дунайское, Оренбургское, Азовское, Сибирское линейное, Забайкальское и Башкиро-Мещерское) предназначались для несения внутренней службы и из-за своей малочисленности не могли выделить сколь-нибудь значительные силы для службы в действующей армии.

Общая численность сухопутных войск к началу войны составляла 1,4 млн. человек, из которых чуть более миллиона находились на действующей службе и еще примерно 400 тыс. могли быть вызваны из бессрочного отпуска (правда, почти половину этого резерва составляли иррегулярные войска).

Огромная армия требовала столь же огромного количества офицеров. К началу войны (с учетом иррегулярных формирований) насчитывалось свыше 31 тыс. офицеров и генералов. Каким же образом формировался офицерский корпус? На первый взгляд, российская система подготовки офицеров была полностью аналогична французской. Те же три составные части - выпускники военно-учебных заведений, вольноопределяющиеся, выслужившиеся унтера. Но, несмотря на внешнюю похожесть, тут имелась своя, российская специфика.

Всего было 21 учебное заведение, готовившее для армии офицеров: Пажеский корпус, Школа гвардейских подпрапорщиков и юнкеров, Дворянский полк, Михайловское артиллерийское училище, Главное инженерное училище, Школа топографов и 15 кадетских корпусов.

Казалось бы, это количество с лихвой могло обеспечить потребность в офицерах, но из-за значительного отсева до офицерского чина дотягивала менее половина учащихся. А удвоить количество учебных мест не представлялось возможным из-за нехватки учащихся - через кадетские корпуса и так проходила большая часть дворянской молодежи, а для разночинцев доступ туда был закрыт. Проблему обостряло низкое офицерское жалование обер-офицерства: капитан получал 307, а прапорщик - 207 рублей в год. Напомним, что офицерский корпус делился на младших (обер-) и старших (штаб-) офицеров. Для того, чтобы дослужиться до майора/ротмистра/войскового старшины (низшие штаб-офицерские чины в пехоте/кавалерии/казачьих войсках), требовалось 10-15 лет беспорочной службы. Не всякий выдержит подобную безденежную диету. Поэтому среди основной массы дворянства считалось приличным окончить кадетский корпус, послужить несколько лет и, дождавшись наследства, выйти в отставку и уехать в свое поместье. По меткому замечанию Ивана Кошкина (приношу извинения за анахроничный жаргон), армия была уделом "фоннатов и лузеров". Т.е. оставались либо те, кто ради военной службы был готов добровольно отказаться от уютного и неспешного помещичьего быта, либо те, кому попросту не от чего было отказываться, т.е. беднейшая часть дворянства, не имеющая, кроме жалования, иных доходов. Понятно, что и тех и других было немного и в целом, только 20% офицерского корпуса составляли выпускники военно-учебных заведений.

Еще 10% составляли "бурбоны" - выслужившиеся унтер-офицеры. Для получения офицерского чина требовалось прослужить в звании унтер-офицера не менее 10 лет для "подлых сословий" и 2 лет для дворян, и выдержать экзамен на чин. Экзамен был прост для человека с образованием, но малограмотного служаку, который всю жизнь провел в казарме, он заставлял изрядно попотеть. От будущего офицера требовалось знание уставов, катехизиса, чтения, письма, арифметики (включительно до тройного правила), составления служебных бумаг. Впрочем, довольно часто унтер-офицеры отказывались от производства в офицерский чин, так как в этом случае им полагалась пожизненная пенсия в размере 2/3 офицерского жалования и более ранний выход в отставку. В результате, количество "бурбонов" не превышало 10% от всего офицерского корпуса.

Остальных 70% офицерского корпуса состояли из вольноопределяющихся. Любой лично свободный молодой человек мог добровольно поступить на военную службу и выдержав несложный экзамен, получить чин юнкера (кандидата в офицеры). Отслужив в этом звании шестимесячный срок, он получал право на производство в офицеры. Понятное дело, что качество этих скороспелых офицеров было ниже всякой критики. Как отмечает Зайончковский, корпус офицеров того времени отличался беззаветной храбростью, но при этом очень узким военным кругозором из-за недостаточного военного образования и воспитания. Боязнь ответственности и недостаток веры в себя были причиной тому, что генералы и офицеры во время военных действий не умели в огромном большинстве случаев пользоваться благоприятными обстоятельствами и избегать неблагоприятных.

Комплектование армии проводилось на основе рекрутского устава 1831 года, по которому воинской повинности подлежали только податные сословия (т.е. мещане и крестьяне), а также лица, исключенные по приговору суда, из своего сословия (как это было в случае с Шевченко). В армию призывались мужчины в возрасте от 20 до 35 лет. Срок службы был установлен в 25 лет. Отслужившие беспорочно 15 лет отправлялись в бессрочный отпуск, откуда их могли вызвать в случае войны.

Столь огромные сроки и крайняя суровость самой службы приводили к тому, что от нее старались уклониться всеми возможными способами, включая членовредительство. С учетом того, что повинность налагалась на всю общину (т.е. деревня должна была сдать определенное количество рекрутов), неудивительно, что в армию отправлялись наименее ценные ее члены - малосильные, слабоумные или просто скандалисты с дурной репутацией. Вдобавок, помещики имели право отправить в армию "сверх плана" своих крестьян в качестве наказания, т.е. армия фактически выступала в роли тюрьмы . Еще одним источником рекрутов были солдатские дети, которые просто по факту своего происхождения подлежали призыву.

Словом, как и в Англии, армия была своего рода резервуаром для сбора самого беспокойного и бестолкового элемента, как тогда говорили "лиц дурной нравственности и негодного поведения". Причем, если в Англии худо-бедно, но все же соблюдался принцип добровольности, то тут это была форменная каторга. Неудивительно, что, хотя за побег из армии грозили свирепые наказания, дезертирство было настолько массовым явлением, что командиры, у которых в течении трехлетнего срока не было побегов из вверенного подразделения, получали досрочное повышение по службе.

Вместе с тем, как и в британской армии, настолько длительные сроки службы вкупе с лютой муштрой позволяли получать на выходе превосходных воинов. "Николаевский солдат" стал своего рода эталоном качества, и даже перед Первой мировой военные деятели вздыхали о том, что такого солдата, как при Николае I, у нас нет и больше не будет.

По боевой подготовке российская армия находилась в ситуации, зеркальной французской. Там, как уже ранее говорилось, подготовка формально велась по устаревшим, малопригодным уставам, но это была именно боевая подготовка, при которой всячески приветствовалась низовая инициатива вплоть до уровня отдельного солдата, что позволяло сгладить отрицательные стороны этих уставов. В России все было с точностью до наоборот - сами уставы, конечно, с рядом оговорок, были первоклассными, вполне соответствовавшими тогдашнему уровню развития военного дела, но на практике они получили узкое, плац-парадное толкование, в результате чего собственно боевая подготовка была заменена шагистикой.

Что касается вооружения и обмундирования, то тут российская армия значительно уступала своим противникам. Форма была неудобной, непрактичной и попросту вредной для здоровья. Как меланхолично отмечали современники, вскрытие трупов солдат, умерших во время переходов, обнаруживало переполнение легких кровью, что объяснялось сдавливанием грудной клетки узким мундиром и перекрещивающимися на груди ремнями. Вдобавок солдаты были чрезмерно перегружены. Если француз нес 56 фунтов (23 кг), то русский солдат тащил на себе 87 фунтов, а в непогоду, намокшая шинель увеличивала этот вес до 102 фунтов (42 кг).

Существенно уступало противнику и качество вооружения. Частично это объяснялось технической отсталостью (так, нарезное оружие закупалось за границей), частично пренебрежением стрелковым боем в пользу штыкового удара.

Плохо было и с питанием. На день солдату полагалось 3 фунта ржаного хлеба и порция каши из расчета четверть фунта крупы на едока. Мяса полагалось полфунта в неделю (т.е. 205 грамм), но зато водки - 156 чарок (19 литров) в год. С учетом того, что речь идет о тяжелом физическом труде на открытом воздухе, подобное питание недостаточно, а если вспомнить о беспредельном воровстве, уполовинивавшем и без того скудную пайку, то становится понятно удивление французов, впервые столкнувшихся с русской армией, при виде бледных, изможденных лиц своих противников.

Впрочем, были и объективные причины подобных проблем, главнейшей из которых являлась бедность страны и хронический дефицит бюджета. На содержание миллионной армии выделялось всего 70 млн. рублей в год, т.е. 70 рублей на военнослужащего. Для сравнения - в британской армии на одного военнослужащего приходилось 34 фунта (т.е. 350 рублей).

Обобщая вышеизложенное, можно отметить, что русская армия была сильна своими солдатами и слаба офицерами, поэтому там, где бой сводился к простым формам, требовавшим в первую очередь стойкости и упорства солдат (например, при обороне укреплений и вообще, боя накоротке) она не знала себе равных, там где требовалось энергичное и думающее командование (например, при маневрировании на поле боя, особенно при реагировании на изменение ситуации), она становилась беспомощной.
В целом же, считалось, что громадное численное преимущество российской армии и еще большие мобилизационные способности страны нивелируют ее отдельные недостатки.

Продолжение следует
Feinn
14 июня 2016, 10:41

WolferR написал: Прочие казачьи войска (... и Башкиро-Мещерское) предназначались для несения внутренней службы и из-за своей малочисленности не могли выделить сколь-нибудь значительные силы для службы в действующей армии.

Спасибо за продолжение, но позволю себе небольшую поправку. Войско называлось Башкиро-Мещерякское ( с октября 1855 г. - Башкирское). Несмотря на гипотезу о родстве мещеры и мещеряков (мишар), все-таки это разные этносы. В начале 1855 г. в башкирских кантонах было сформировано для войны 4 полка (хотя кантоны могли выставить 10), два отправлены для защиты балтийского побережья, два должны были быть направлены в Крым, но в итоге этого не случилось, есть ссылка на мнение Николая,что "употребить их против турок было бы крайне неосторожно".
WolferR
14 июня 2016, 13:53
Спасибо за уточнение. По поводу участия иррегуляров в войне - было такое дело. Когда почувствовали нехватку регулярных войск, принялись пороть горячку с формированием ополченческих дружин (были даже морские ополченцы) и сверхштатных казачьих формирований. Но это уже импровизации военного времени, которые довоенными планами не предусматривались.
Alexanderrr
14 июня 2016, 23:36
Ура! Продолжение!
anonym
15 июня 2016, 21:24
Эээ....Насчёт мобилизационных способностей - это в общем смысле? Ибо рекрутский набор при чрезмерной армии мирного времени и обилии "инвалидов", слишком старых для реальной воинской службы (более - для полицейских функций), не оставлял подготовленного резерва, а переход на всеобщую воинскую обязанность при сохранении крепостного права был невозможен.
WolferR
15 июня 2016, 22:16
А в чем противоречие? Не было достаточных подготовленных резервов - это да, но кто запретит набирать новых рекрутов? Только за один 1854 год было проведено три рекрутских набора, а всего за время войны в рекруты взяли 799 тысяч человек.
Виктор Сорокин
16 июня 2016, 09:39

WolferR написал:

Чрезвычайные рекрутские наборы порождали свои проблемы. Первая - куда их потом девать. Ещё война с Наполеоном (первым) это показала, и её последствием было создание военных поселений (вызвавших кучу напряжёнок).
Дело в том, что львиная доля рекрутов была из крепостных, но, попадая на военную службу, они становились уже не тяглыми, а служивыми, и. отслужив своё, становились свободными. Кто доживал и не оставался в инвалидных (нестроевых) ротах (завершая жизнь в госпиталях), становился или вольным хлебопашцем (для чего нужен был резерв свободной земли), или городским обывателем.
К тому же, времена изменились. В Крымскую войну, как и в 1812 году, набирали ополчение - но это ополчение (почему-то rolleyes.gif ) было уверено, что "служба государю" автоматически освободит их, на будущее, от "службы барину".
Что стало одной из причин поскорее отменить крепостничество.
WolferR
16 июня 2016, 22:37
Не быть тебе императором smile.gif Александр II на твой вопрос ответил просто и элегантно - после окончания Крымской войны отменил рекрутские наборы сразу на 7 лет (типа, особая монаршья милость к возлюбленным подданным).
WolferR
19 июня 2016, 20:24
user posted image

Пули времен Крымской войны. С продольными поясками и притупленным носком - пуля Минье, с продольными поясками и заостренным носком - пуля Петерса, цилиндроконическая с выступами - пуля Куликовского, полусферическая - пуля Несслера, сферическая - обычная, для гладкоствольного ружья.

Стрелки и ружья

Как показал спор на предыдущей странице, это вопрос вызывает интерес, поэтому решил добавить еще и такую главу.

Классическая версия истории Крымской войны, известная всем еще со школы, гласит, что в силу своей отсталости крепостническая Россия не могла дать своим войскам современное оружие, поэтому в Крыму русские войска были вооружены чуть ли не пищалями времен Ивана Грозного из-за чего и терпели поражения. Что же было в самом деле?

К началу Крымской войны на вооружении пехоты (кавалерийские, саперные и крепостные ружья мы оставим без рассмотрения) числились три типа и 11 моделей ружей - 3 нарезных, 3 капсюльных, 5 кремневых. На первый взгляд целый зоопарк, но по сравнению с прежними временами, когда только в одном полку бывало до 40 моделей ружей 25 разных калибров явный прогресс.

Впрочем, предшественников Николая не следует судить слишком строго. Выгоды от унификации вооружения были очевидны и им, но мешали непрерывные войны - с Турцией, Польшей, Швецией, Францией. Армия испытывала хронический ружейный голод, порой приобретавший катастрофическую остроту. Поэтому любое исправное ружье, вне зависимости от модели и калибра, немедленно "ставилось в строй" и служило до тех пор, пока не становилось полностью непригодным. Как в 1808 году писал в своем рапорте командир Либавского мушкетерского полка: "Во вверенном мне полку ружья по давнему их существу состоят с 1700 года".

После окончания наполеоновских войн Россия получила, наконец, долгожданную передышку, которая была использована для приведения в порядок армейских арсеналов. Вся эту музейную коллекцию, кроме модели 1808 года, наиболее совершенной из всех имевшихся в наличии, сняли с вооружения, заменив ружьями образца 1826, 1828 и 1839 годов (также в 1831 году было закуплено 100 тыс. английских мушкетов).

По большому счету, это была одна и та же модель - да и что принципиально нового можно внести в уже вылизанную до зеркального блеска конструкцию ружья с кремневым замком? Но техника не стоит на месте. В 1807 году англичанин Форсайт запатентовал "воспламеняющиеся лепешки" - состав на основе бертолетовой соли, детонирующий при ударе. С изобретением Форсайта отлично знакомы все советские пацаны, игравшие в войнушку пистонными пистолетами. Разница лишь в том, что у него лепешки со взрывным составом не вклеивались в бумажную ленту, а закатывались между двумя полосками тонкой латунной или медной фольги. Ну и назначение было иным - не просто сделать громкий "бабах", а еще и поджечь порох в стволе. Пистонная система воспламенения получила некоторое распространение среди дорогих охотничьих ружей - но и только. Военные, ввиду нежности и ненадежности пистонной ленты, подобную игрушку презрительно игнорировали. Но, в 30-е годы разработали новый вид пистона - колпачок со взрывным составом, получивший название капсюля. Он был гораздо прочнее и удобнее в заряжании - капсюль надевался на особый шпенек, по которому бил ударник, и мгновенно привлек к себе внимание военных.

Дело в том, что заслуженный кремневый замок имел огромный недостаток - зависимость от погоды. В дождь, снег или сильный ветер затравочный порох с полки сдувался или отмокал. Капсюль позволял подобных проблем избежать. Разразилась натуральная гонка вооружений - все европейские государства, боясь отстать от соседей, лихорадочно перевооружали свои армии капсюльными ружьями. Благо, это оказалось не так дорого, как последующие перевооружения - достаточно было снять с именующихся ружей замок старого типа и заменить его на новый, даже более простой по конструкции. В частности, российской казне подобная переделка обходилась в 63 копейки за ружье.

Первыми подали пример подобного усовершенствования французы. Вскоре за ними последовали русские. В течение пяти лет, с 1839 по 1844 год, Технический комитет рассмотрел около 30 вариантов переделки. 12 из них по повелению императора были изготовлены для личного отбора. 24 августа 1844 года Николай I и наследник Александр опробовали их на Семеновском плацу в Санкт–Петербурге, после чего утвердили образцы для изготовления. Ново-старое оружие (в качестве "доноров" для него выступали ружья образца 1828 и 1839 гг.) получило обозначение "Пехотное ружье образца 1844 года". Вслед за ним были приняты на вооружение уже не передельные, а изначально изготовленные под капсюльный замок пехотные ружья образцов 1845 и 1852 гг. (по сути, это одна и та же модель, отличающаяся мелкими деталями).

В целом, русские капсульные ружья были вполне сопоставимы по своим боевым качествам с иностранными, но вот с их количеством дело обстояло хуже. Новые капсульные ружья получили гвардейский и 2-й армейский корпуса (ни тот, ни другой так и не приняли участия в боевых действиях),прочие армейские и гренадерский корпуса получили передельные ружья образца 1844 года, остальные войска, в том числе и Кавказский корпус, принявший непосредственное участие в войне с Турцией, по-прежнему были вооружены старыми ружьями моделей 1826, 1828 и 1839 гг. Впрочем, это была еще благополучная картина довоенных времен. В ходе войны для лихорадочно формируемых армейских подразделений и ополченческих дружин со складов выгребали буквально все имеющиеся в наличии ружья, включая даже образец 1808 года.

А теперь о самом больном - о нарезном оружии. Собственно, нарезное ружье не было ни новинкой, ни таким уж хайтеком. И в Европе, и на Руси нарезные стволы умели делать уже в XVI веке. Разумеется, речь идет о дорогом, штучном оружии, применявшемся преимущественно для охоты. Для военных целей оно не годилось как по экономическим (в силу своей дороговизны), так и техническим (из-за чрезвычайно медленного заряжания) причинам. Медлительность была вызвана необходимостью прогонять через ствол пулю большего, чем он сам, калибра. Ее приходилось буквально заколачивать шомполом, по которому наносились удары молотком.

Но, если гора не идет к Магомеду, можно рассмотреть и иные варианты действий. Например - отливать пули с готовыми выступами под нарезы. Понятно, что это оружие все равно не годилось для перевооружении всей пехоты. А вот отдельных, специально обученных стрелков - почему бы и нет? К началу XIX века практически во всех армиях появляются небольшие подразделения, вооруженные нарезным оружием.

Не желая отставать от европейцев, Николай I отрядил в Бельгию, славившуюся своими оружейниками, полковника лейб-гвардии Игнатьева для закупки штуцеров (такое название получило нарезное оружие в русской армии), предназначавшихся для вооружения застрельщиков и лейб-гвардейского Финляндского стрелкового батальона. Полковник добросовестно выполнил задачу, закупив у бельгийского промышленника Малерба 5 тыс. штуцеров, каждый из которых обошелся казне в довольно кругленькую сумму - 85 франков (что по тем временам было очень дорого). Закупленное оружие было принято на вооружение как "Штуцер для стрелковых батальонов образца 1843 года". Второе, обиходное название связанное с местом его изготовления -Льежем, который в России тогда называли Литтихом - литтихский штуцер.

По сравнению с пехотным ружьем того же калибра, он имел меньшую длину, но больший вес (из-за нарезов ствол был толще и, следовательно, тяжелее). Стрелял он круглой пулей весом в 33 грамма с утолщением-пояском по диаметральной плоскости. Этим пояском он входил в два нареза в стволе, благодаря чему досыл пули происходил гораздо быстрее, чем при ее заколачивании в нарезы (хотя все равно заметно медленнее, чем в гладкоствольном оружии). Вскоре выявились и иные недостатки нового оружия. Во-первых, двух нарезов было недостаточно, нередко пуля "сходила с нареза" - т.е. ведущий поясок подрезался, и пуля начинала кувыркаться в стволе. Во-вторых, ствол довольно быстро "расстреливался", т.е. его канал и нарезы увеличивались в размерах. Понятно, что речь шла о долях миллиметра, но даже этого было достаточно, чтобы пуля начала болтаться в нарезах. В-третьих, сама форма пули была неудачной с точки зрения аэродинамики.

Несколько улучшила ситуацию замена круглой пули на цилиндроконическую "пулю с ушками" полковника Куликовского, принятую на вооружение в 1849 году. С новой пулей точность при стрельбе на 500 шагов по ростовой мишени составила 92% (при 55% для старой). Однако она была еще более требовательной как к точности изготовления, так и к аккуратности стрелка при заряжании.

Практически сразу же после принятия на вооружение бельгийских штуцеров был поднят вопрос о выпуске аналогичного оружия на отечественных заводах. Увы, это оказалось чрезвычайно сложным делом. Привычные сорта стали не годились, а сварная дамасская, применявшаяся бельгийцами, получалась низкокачественной. В итоге, за десять предвоенных лет вся российская промышленность смогла выдать армии только 90 штуцеров, причем каждый из них при более низком качестве стоил дороже импортного.

Для устранения первых двух из ранее упомянутых недостатков штуцера подполковником Магнусом Эрнротом была предложена интересная конструкция. Его штуцер имел сразу пять нарезов (что решало проблему схода с нареза), а главное - стрелял пулей Куликовского, но без "ушек". Стрелок бросал пулю в ствол, она свободно скользила по нему до казенника, в котором был смонтирован конусообразный стержень. Затем шомполом с конической же насадкой задняя часть пули расплющивалась о стержень, после чего пуля при выстреле плотно входила в нарезы. Еще одной "вкусностью" предложенного штуцера была возможность переделки в него пехотного ружья образца 1845 года. Неудивительно, что за это оружие с радостью ухватились, приняв его на вооружение под обозначением "Штуцер Эрнрота образца 1851 года". К сожалению, по точности боя он превосходил гладкоствольные ружья лишь на близких дистанциях. На средних и тем более дальних сказывалась неравномерность деформации хвостовой части пули.

Еще одной попыткой "налить новое вино в старые меха" стала разработка учителя цельной стрельбы при Гвардейском корпусе Гартунга. Фактически, этот был тот же литтихский штуцер, переделанный из капсюльного драгунского ружья образца 1847 года либо пехотного ружья образца 1839 года с кремневым замком. Он был принят на вооружение в 1848 году, но ... Морским ведомством. В результате, несмотря на острейшую нехватку нарезного оружия, из штуцеров Гартунга так и не было сделано ни одного выстрела по врагу. До войны они лежали мертвым грузом на складе изготавливавшего их Сестрорецкого оружейного завода, а после того, как в Балтику вошла эскадра союзников, их раздали мастеровым этого же завода, на предмет отражения возможного вражеского десанта.

Впрочем, к началу Крымской войны штуцеры успели превратиться из новинки в устаревший тип оружия. Виноват в столь стремительной метаморфозе капитан французской армии Клод Минье. Как и его предшественники, он тоже задумался над вопросом: как увеличить диаметр пули после того, как она окажется в казеннике? Ответ был до гениальности прост - воспользоваться энергией самого выстрела. В задней части цилиндроконической пули предложенной Минье в 1849 году, имелась коническая выемка, прикрытая легким жестяным колпачком. При выстреле пороховые газы вдавливали колпачок в выемку, в результате чего пуля увеличивалась в диаметре и дальше плотно входила в нарезы.

Конечно, пуля Минье была далека от идеала (справедливости ради, пули "изменяемой геометрии" и до него разрабатывали Нортон, Монтгомери и Дельвиль), т.к. требовала сборки (причем довольно точной) из разнородных элементов. По всему миру проводились многочисленные эксперименты и исследования, направленные на ее улучшение. Не избежала этого и Россия - вплоть до начала войны тут тоже все экспериментировали и улучшали, пока не грянул гром. Уже в ходе войны на вооружение было спешно принято принято 7-линейное нарезное ружье образца 1854 года, переделанное из пехотного ружья образца 1852 года, использовавшее модель пули, изначально предложенную самим Минье.

Резюмируя вышеизложенное, можно отметить, что проблемы русской армии с ружьями упирались скорее в "не успели" чем в "не смогли", что усугублялось невозможностью исправить ситуацию путем закупок оружия за границей (из 55 тыс. штуцеров, заказанным перед войной в Бельгии, удалось получить только 9 тыс.). Другое дело, что подобная неуспеваемость ("не успели" не только ружья, но и винтовые линкоры, паровые машины, железные дороги, электрический телеграф и много чего еще) была хронической болезнью, присущей тогдашней России.

Опять же, справедливости ради, нужно отметить, что не успели во многом потому, что и не спешили. По довоенным штатам, на миллион пехотных ружей, требуемых для вооружения армии, требовалось 37 тысяч штуцеров (при этом в наличии имелось всего 6 тыс.). Т.е. в представлении господ генералов нарезное оружие было дорогой игрушкой, не способной как-то повлиять на ход сражений уже в силу своей малочисленности. Более, того, ее даже опасались. Кавказский наместник Николай Муравьев, в ходе войны за взятие крепости Карс получивший почетный титул "Карский", категорически возражал против принятия усовершенствованных моделей ружей: "Введением сего ружья сделают совершенно противное тому, что надобно (ибо и ныне уже пехота наша без меры и надобности стреляет), что привычку сию надобно бы извести в войсках, а не усиливать оружием, дающий способ к сему; что у нас с сим ружьем войска перестанут драться, и не достанет никогда патронов". И это мнение было вовсе не единичным. Уже в ходе Севастопольской кампании на имя военного министра приходили рапорты о том, что: "Увеличение числа штуцеров настолько же увеличит у нас число стрелков, рассчитывающих на свою пулю, насколько уменьшит число солдат, работающих штыком".

Проблемы усугублялись и совершено отвратительной стрелковой подготовкой линейной пехоты. Если строевые ружейные приемы отрабатывали до того состояния, что у солдат на груди образовывалась костная мозоль (от постоянных ударов по ней приклада собственного ружья), то на боевое применение этого самого ружья внимания почти не обращали. В год на подготовку и поддержание стрелковых навыков, на пехотинца приходилось 10 патронов., на егеря 15, на штуцерного 200. Не удивительно, что толком стрелять умели только последние. Из донесения князя Горчакова от 10 июля 1853 года: "Я осмотрел стрельбу в цепях застрельщиков и штуцерных трех батальонов Люблинского и Замосцкого егерских полков: застрельщики на 300 шагов стреляли очень дурно; штуцерные на 800 шагов порядочно: попадала 5-я пуля".

Фактически же, в огневом превосходстве союзных войск в первую очередь была повинна тактическая негибкость русского командования на всех уровнях. Скажем, стрелковые цепи как боевой порядок не только легкой, но и линейной пехоты был известен как французам (по опыту Алжирской), так и русским (по опыту Кавказской войн). Но французы свой опыт изучали и активно внедряли, а русские его старательно игнорировали. Вторая причина - безобразная стрелковая подготовка (правильнее было бы сказать - неготовка) основной части пехоты, не позволявшая толком реализовать ТТХ имеющихся ружей. И лишь в третью, далеко не главную очередь, преимущество противника в количестве нарезного оружия.

Продолжение следует
triaire
20 июня 2016, 03:04
Спасибо за продолжение!

WolferR написал:
По большому счету, это была одна и та же модель - да и что принципиально нового можно внести в уже вылизанную до зеркального блеска конструкцию ружья с кремневым замком?

В конструкцию самого ружья - уже ничего, но одно улучшение таки было - вышеупомянутая пуля Несслера.

Говорят, узнав, уже в ходе войны, а таковом французском чуде-юде, в России сильно возбудились - еще бы, можно, не меняя ружей, а только отлив усовершенствованные пули, улучшить дальность и точность стрельбы. Однако применение в войсках несколько разочаровывало. Причина - французы ружжа кирпичем не чистють! Для пули Несслера сильный износ ствола был фатален, т.к. она, в отличие от обычной сферической, применялась без пыжа.
WolferR
21 июня 2016, 13:14
Пуля Несслера - да, вполне продемонстрировала, что определенный нереализованный потенциал у гладкоствольного оружия есть, было бы только кому его реализовывать. Вот в последнем пункте и заключалась главная беда российской армии. Ну и само-собой, в общей тактической негибкости на низовом уровне и упертой глухости верхов к низовым инициативам. Когда артиллерийский капитан Толстой (тот самый, который зеркало Русской революции), подал на высочайшее рассмотрение проект организации стрелковых подразделений, то ему, даром что аристократ, дали жесточайший отлуп, указав, что будь ты хоть трижды графом, а обер-офицеру "рассуждение о сиих вопросах, входящих в ведение старших начальников, неприличествует его чину". По поводу другого проекта неугомонного графа высказались еще более категорично: «…в наше время молодых офицеров за подобное умничанье сажали на гауптвахту…».
TorAx
21 июня 2016, 14:55
Дополню. В восемнадцатом веке на гладкоствольном оружии не было прицельных приспособлений. Мало того в "Описании Тульского оружейного завода" 1826 г. они тоже отсутствуют в чертежах, хотя у Гогеля, от того же года, уже есть. По технология - отдельная песня. В "Наставлении" предписывалось изготавливать именно по одной технологиии!!! Никаких вариантов данное наставление не предусматривает. Буквально - расковываешь в лист и скручиваешь в трубку вокруг костыля.

По стоимости. Огнестрельное оружие покупалось - гладкоствоельное 10 руб., нарезной штуцер - 11 руб. (Информация из наставления екатерининской эпохи). ИМХО - изготовление штуцера особо от изготовыления гладкоствола не отличалась. В одном случае необходимо было машинно нарезать ствол, в другом - машинно полировать. Другой вопрос - качество железа. Глакоствольные фузии служили намного дольше штуцеров. В самом процессе заряжании был заложен усиленный износ ствола.

Ну из "кирпичем стволы" уже столько писалось, что даже говорить ничего не буду.
TorAx
21 июня 2016, 15:02

triaire написал:  Причина - французы ружжа кирпичем не чистють! Для пули Несслера сильный износ ствола был фатален, т.к. она, в отличие от обычной сферической, применялась без пыжа.

Боян! В России тоже не чистили. По крайней мере наставления к этому относились как к исключению из правил для исправления допущеной ржавчины.
triaire
21 июня 2016, 15:34

WolferR написал:  было бы только кому его реализовывать

Да, как писал Свечин - "Мудрствующий тактик [тактик-теоретик имеется в виду] ежеминутно готов обратить ружье пехотинца в ручку для штыка."
triaire
21 июня 2016, 15:38

TorAx написал:
Боян! В России тоже не чистили.

Утверждать не буду - вполне возможно, что байка. С другой стороны - наставления это одно, а в армии всегда предпочитали перестараться, чем недостараться.
TorAx
21 июня 2016, 15:47

triaire написал:
Утверждать не буду - вполне возможно, что байка. С другой стороны - наставления это одно, а в армии всегда предпочитали перестараться, чем недостараться.

За ранний вывод ружей из експлуатации, больно били, кого шприцрутенами, кого рублем. Срок "гарантийной" експлуатации в 18-веке оценивался ... в 40 лет!!
triaire
21 июня 2016, 15:51

TorAx написал:
За ранний вывод ружей из експлуатации, больно били, кого шприцрутенами, кого рублем. Срок "гарантийной" експлуатации в 18-веке оценивался ... в 40 лет!!

И как помешает изношенный ствол эксплуатировать ружье? Стреляет? Стреляет! Штыком, что гораздо важнее, колоть можно? Можно!
TorAx
21 июня 2016, 15:55

triaire написал:
И как помешает изношенный ствол эксплуатировать ружье? Стреляет? Стреляет! Штыком, что гораздо важнее, колоть можно? Можно!

Любимая армийская игра - проверки! Проверить наличие раковин и "вмятин" от неправильной експлуатации не составляет труда. Мало того для оного специальный инструмент выпускали.
WolferR
22 июня 2016, 00:16

TorAx написал:
Любимая армийская игра - проверки! Проверить наличие раковин и "вмятин" от неправильной експлуатации не составляет труда. Мало того для оного специальный инструмент выпускали.

Ты переносишь на докрымскую эпоху порядки более поздних времен. С уходом за ружьями был полный швах. Петр Миньков, главный редактор "Русского инвалида", во время войны успел изрядно повоевать (участвовал в обороне Севастополя и сражении на Черной речке) и оставил описание весьма печального состояния пехотных ружей: "стволы тонкие как лист жести и испещренные раковинами". Косвенным доказательством того, что он не наврал, служит и тот факт, что для переделки в нарезные, выбирали наиболее новые модели ружей, хотя, по логике, следовало бы пускать в переделку устаревшие, менее ценные.
TorAx
22 июня 2016, 09:57

WolferR написал:
Ты переносишь на докрымскую эпоху порядки более поздних времен. С уходом за ружьями был полный швах. Петр Миньков, главный редактор "Русского инвалида", во время войны успел изрядно повоевать (участвовал в обороне Севастополя и сражении на Черной речке) и оставил описание весьма печального состояния пехотных ружей: "стволы тонкие как лист жести и испещренные раковинами". Косвенным доказательством того, что он не наврал, служит и тот факт, что для переделки в нарезные, выбирали наиболее новые модели ружей, хотя, по логике, следовало бы пускать в переделку устаревшие, менее ценные.

Однако ты сам подтвердил, что на вооружении стояли фузии петровских времен, что в принципе невозможно при плохом к ним обращении. При "чистке кирпичем", полусантиметровый ствол пришел бы в негодность очень быстро. Другой вопрос, что на закупку новых ружей выделялся, в мирное время, минимум средств. Косвенное тому подтверждение - печальное состояние тульского оружейного завода перед крымской.

Что до переделки в нарезные, вопрос в качестве железа у ствола и его колличестве. Чем новее ствол, тем качественнее железо на них идущее. И большая толщина у ствола. Само собой. Если железку полировать даже самой мякой тряпкой в течении сорока лет, она (железка) сотрется нафиг. Поэтому ствол знамениой кентукийской винтовки, считается что это именно ее применение помогло выиграть войну за независимость США, делался по технологии "сверленый лом". Паршивое было железо. И чтобы увеличить срок службы и избежать разрыва ствола, приходилось толщину ствола делать больше сантиметра.
WolferR
22 июня 2016, 10:22
Если из ружбайки не стрелять, то при должном наружном уходе, храниться она будет замечательно. Я тут приводил нормативы подготовки на стрелка - 10 патронов в год - так это нововведение николаевских времен. До него, на первоначальную подготовку пехотинца тратилось 5 патронов, а на дальнейшее поддержание стрелковых навыков - 1 (один) патрон в год.
Что касается "чем новее ствол, тем качественнее железо" то это верно для больших промежутков времени. Между стволами моделей 1826 и 1852 годов нет никакой принципиальной разницы кроме той, что к началу войны последние были новьем, еще не убитым неумелым уходом, а вторые и правда годились по большей части в качестве ручки для штыка.
Alexanderrr
22 июня 2016, 11:31

TorAx написал:
Боян! В России тоже не чистили. По крайней мере наставления к этому относились как к исключению из правил для исправления допущеной ржавчины.

Разрешалось в случае отсутствия триппела, нет?
TedBelsky
22 июня 2016, 17:33

WolferR написал: Если из ружбайки не стрелять, то при должном наружном уходе, храниться она будет замечательно. Я тут приводил нормативы подготовки на стрелка - 10 патронов в год - так это нововведение николаевских времен. До него, на первоначальную подготовку пехотинца тратилось 5 патронов, а на дальнейшее поддержание стрелковых навыков - 1 (один) патрон в год

А у англичан как было? Если верить Корнуэллу, они там очень много тренировались стрелять. Правда, тогда и в состоянии войны с Бонапартом перманентно находились
WolferR
30 июня 2016, 14:22
user posted image
Сражение на Дунае - французский эстамп времен Крымской войны

Задунайская кампания
Ну вот и пришло время вернуться к описанию боевых действий. Мы оставили русскую армию, когда она готовилась к вторжению в Болгарию и наступлению на Константинополь сухим путем. Увы, еще Сунь-цзы предупреждал: "Самая лучшая война - разбить замыслы противника". Вступление в войну западных союзников и невступление в нее (на стороне России) Австрии, разом перечеркнуло былые планы и замыслы.

Фельдмаршал Паскевич, который для Николая всегда был главным военным авторитетом, ввиду надвигающегося разрыва с западными державами и все более охлаждающимися отношениями с Австрией, предлагал осторожный план действий - после переправы через Дунай не рваться вглубь Болгарии, а постепенно, действуя попеременно то по левому, то по правому берегу реки и используя ее в качестве главной коммуникационной линии, одной за другой овладеть всеми дунайскими крепостями. Умудренный фельдмаршал опасался за фланги и понимал, что, в случае появления в Варне десантного корпуса союзников, придется либо разворачивать фронт к черноморскому побережью, либо отходить обратно к Дунаю. Если же к войне подключится еще и Австрия, придется не просто отходить, а, бросая тылы и обозы, улепетывать со всех ног. Поэтому, несмотря на внешнюю активность и даже агрессивность, по сути, предложенный им план был планом оборонительным, рассчитанным не столько на разгром противника, сколько на недопущение разгрома собственной армии.

Центральным пунктом плана Паскевича было быстрое взятие Силистрии. Предполагалось в конце февраля перейти Дунай и сходу штурмовать Исакчи, Мачин, Гирсов, затем в середине марта приступить к осаде Силистрии и в первых числах апреля овладеть крепостью. «Мудрено, чтобы турки, — писал Паскевич, — хладнокровно смотрели, что мы взяли у них три крепости и подошли к четвертой, столь для них важной. Хотя им трудно будет тащить и хлеб, и фураж, и артиллерию, но они, вероятно, постараются собрать сюда всю свою армию. Этого я бы и желал и об одном сожалел бы, что не мог заставить их собраться еще прежде, когда прокормиться им было бы еще труднее. У нас было бы всего до 85 тысяч человек, а с такими силами можно бы стать не только против турецкой, но и против европейской армии. Турок же можно надеяться разбить и рассеять, отнять половину орудий и преследовать по крайней мере на два перехода. Не следует забывать, что у турок армия одна... другую они соберут не скоро, а, в случае успеха при дальнейших удачных действиях на правом фланге, сообразно предначертанному плану, кампания может окончиться в Адрианополе. Даже не при столь блестящем успехе вся Болгария в наших руках. Тогда пусть англичане и французы владеют Черным морем, они ничего нам не сделают".

Впрочем, это была скорее воинственная риторика, маскировавшая отход от прежней стратегии сокрушения и планов похода на Константинополь. Фактически же предполагалась оборонительная война на истощение - стратегия верная в рамках отдельной кампании на отдельном ТВД, но гибельная в масштабах страны, ввиду полного несоответствия целям войны.

Заметим также, что на восстание христианских подданных турецкого султана, равно как и на помощь Греческого королевства, желавшего под шумок расширить свои владения, Паскевич возлагал крайне скромные надежды и предлагал ограничиться выделением им денег на закупку оружия. Тут он вторил мыслям самого императора, вполне откровенно заявлявшего князю Горчакову: «Разделяю тоже мнение твое и по сербскому делу, и по предложениям греческой этерии. Признаюсь, не охотник я до них, ибо явно пахнет революционной вонью, тем более что начать хотят мимо воли короля греческого, который на днях просил моего совета и которому отвечал, что прошу его сидеть спокойно у моря, ждать погоды. Рано еще пока ему начинать, позднее увидим! Признаюсь, что и сербам еще большой веры не даю, ибо много и у них моральной порчи. Итак, нам полезно быть осторожными и все эти затеи держать в запасе...»

После разрыва с западными державами и обострения отношений с Австрией и Пруссией из-за их отказа от заключения договора о взаимном нейтралитете Николай согласился с планом Паскевича. По большому счету, именно в этот момент и была проиграна Восточная война. Императору хватило ума отказаться от прежних, ставших явно невыполнимыми планов войны, но не хватило мужества отказаться от самой войны ввиду ее ставших явно невыполнимыми целей.

21 февраля 1854 года светлейший князь Варшавский, граф Иван Фёдорович Паскевич-Эриванский был назначен главнокомандующим всеми вооруженными силами на западной и южной границе. Горчаков из командующего превратился в и.о., а после прибытия фельдмаршала должен был занять должность начальника его штаба. Смена командования сама по себе ведет к снижению боевой активности войск, а тут, как нарочно, еще и момент был самый горячий - разгар подготовки к форсированию Дуная. Тем более, что прибыл новый главнокомандующий очень небыстро - лишь в начале апреля, так что переходить Дунай и начинать осаду Силистрии пришлось без него.

Собственно, сам фельдмаршал не слишком по этому поводу и печалился - ввиду все более враждебной позиции Австрии наиболее угрожаемым участком ему представлялась именно австрийская граница. Против турецких сил новый командующий предложил ограничиться скорее демонстрациями, нежели серьезными боевыми операциями. Он рекомендовал Горчакову ограничиться взятием Тульчи, Исакчи, Мачина. Более того, предлагалось очистить магазины (т.е. армейские склады) в Малой Валахии ввиду предполагавшегося отхода войск сперва к Бухаресту, а затем далее к северо-востоку. Конечную линию обороны планировалось занять по берегам Сирета и нижнего Дуная.

Для полноты описания хаоса противоречивых распоряжений, свалившихся на голову несчастного Горчакова, следует добавить, что князь Меншиков, который, будучи морским министром, не мог отдавать ему распоряжений, но, будучи императорским фаворитов, мог командовать кем угодно, требовал: «Наступайте на Омера-пашу, вы его разобьете и этим оттянете время англо-французской экспедиции, что спасет Севастополь и Крым». Словом, без самодержца всероссийского этот клубок противоречий было не распутать. Крайне характерно, что Николай, вместо того, чтобы прекратить это безобразие, предпочел через головы Паскевича и Меншикова обратиться к все тому же Горчакову. Т.е. князь получил сразу три противоречащих друг другу плана действий. Одно утешение - ему не приходилось ломать голову, какой из них важнее прочих.

Итак, император в собственноручной записке, переданной Горчакову, подтверждал необходимость скорейшей переправы через Дунай у Мачина и Тульчи и незамедлительного захвата этих крепостей. Вопрос об осаде Силистрии предлагалось рассмотреть позже. Для охраны нижнего Дуная, а также для резерва на случай высадки вражеского десанта в Бессарабии или у Одессы требовалось оставить в тылу полторы дивизии. Еще одна дивизия должна была прикрывать направление Силистрии и Гирсово. Мало-Валахский отряд оттягивался за Крайову и на Ольту. Главные силы Дунайской армии требовалось расположить около Бухареста. В качестве резерва и прикрытия тылов использовать Драгунский корпус, разместив его по обоим берегам Прута. Далее, не предпринимая активных действий и только отражая возможные наступления турок, предполагалось дождаться высадки союзников и прояснения позиции Австрии.

Общим местом всех планов была необходимость форсирования Дуная и овладения крепостями в его нижнем течении. Поэтому 10 марта русские войска под командованием генерала Коцебу высадили демонстративный десант у Браилова. Турки среагировали на него, перебросив сюда войска с соседних участков фронта, благодаря чему на следующий день, без препятствий с их стороны, войска генерала Лидерса благополучно переправились на правый берег у Галаца. Спустя два дня в этом месте был наведен мост, по которому весь десантный отряд перебрался на турецкий берег и без боя овладел Исакчей. Второй десант у мыса Четал, у которого Дунай раздваивается на Сулинский и Килийский рукава, также состоялся 11 марта. Турки, засев в редуте оказали яростное сопротивление войскам генерала Ушакова и тому лишь к вечеру, потеряв убитыми и раненными свыше 700 человек, удалось овладеть редутом и отбросить противника от реки. Благодаря этой победе, на следующий день мост был построен и у Тульчи, а еще через день все три десантных отряда объединились, образовав обширный плацдарм. Таким образом, 13 марта на правом берегу Дуная находилось уже свыше 50 батальонов при 160 орудиях русских войск. Испуганные совершено неожиданной высадкой отряда Лидерса в тылу оборонительной позиции, о численности которого турки имели крайне преувеличенное впечатление, они без боя сдали крепости в Тульче, Исакче и Мачине. Суммарные потери в ходе всей десантной операции не превышали 750 человек.

Безусловно, это был крупный успех Горчакова, и сдача командования (приказ о назначении командующим Паскевича был зачитан в войсках уже после высадки десанта) выглядела откровенной несправедливостью. Чтобы подсластить пилюлю, Николай I выслал ему свой портрет для ношения в петлице: «В знак моей особой благодарности за твою верную и отличную службу и того искреннего уважения и дружбы, которые к тебе имею, желаю, чтобы изображение того, которому ты оказываешь столько услуг, было бы с тобой неразлучно, как знак его признательности».

Что характерно, Горчакову тут же пришлось оправдываться за свои успехи перед новым командующим. Уже 16 марта в своем донесении Паскевичу он объясняет необходимость высадки отряда Лидерса (вопреки распоряжениям фельдмаршала) и занятие Гирсова - а ведь именно эти действия и решили успешный исход всей десантной операции. Понимая, что дело может кончиться скандалом с неприятными для него последствиями, Горчаков одновременно направил копию рапорта Николаю I, снабдив ее необходимыми комментариями.

Это был ловкий ход, оградивший князя от дальнейших претензий со стороны фельдмаршала (хотя и не добавивший к нему симпатии). «Мысли Горчакова,— писал ему император,— столь согласны с тем, что я сам тебе писал касательно моего желания, чтоб мы извлекли возможную пользу от удачного перехода через Дунай, что не могу не желать, чтоб ты согласился на его предложения, которые, кажется, соединяют все условия осторожности с извлечением возможной пользы теперешних наших успехов. Он действовал и видит дело, по-моему, славно и достоин всякой похвалы... Как бы хорошо подступить теперь к Силистрии и тем предупредить затеи союзников! Во всяком случае полагаю, что наш переход через Дунай изменяет несколько их затеи десантов к нам, а мы до того успеем быть везде готовыми к отпору. Не так ли?»

Паскевичу не оставалось иного выбора, кроме как, вопреки собственному мнению, согласиться с идеями император. 24 марта под стенами древнего Доростола, где в свое время воевал с византийцами Святослав Игоревич, показался авангард русских войск.

Началась осада Силистрии.

Продолжение следует
WolferR
12 июля 2016, 21:56
user posted image
Оборона Силистрии - немецкий эстамп времен Крымской войны

«Покуда авось с помощью Божьей кончим с Силистрией»

Выход русских войск к Силистрии вызвал воодушевление императора Николая. Для ведения осады предполагалось подтянуть резервы из-под Бухареста, прикрывая остальными силами направления Малой Валахии и Рущука. Против возможных действий турок со стороны Калафата предполагалось выделить 36 тыс, а еще 60 тыс. бросить под Силистрию. Считалось, что этих сил будет достаточно не только для осады, но и для отражения возможного наступления турок из глубины Болгарии. «Не сомневаюсь, — писал он в послании Паскевичу,— что первый французский десант будет у Варны, ибо им не может быть равнодушно, что мы так близки к Силистрии. Предупредить их прибытие было бы неоцененно и разбить Омера-пашу до их прихода. Одни что же они сделают?»

Вопреки решительному настрою императора, боевые действия на Дунае почти прекратились — и, что характерно, по вине самого Николая, затеявшего перетасовку командующих. Горчаков, зная о негативном отношении нового командующего к действиям на правом берегу реки, старательно избегал даже намека на какую-то активность сам и требовал того же от подчиненных. В итоге вся армия замерла в нерешительном ожидании: «Вот приедет барин, барин нас рассудит».

Барин ехал неспешно. Выехав 11 февраля из Петербурга, князь Варшавский (этот титул Паскевич получил за взятие польской столицы в 1831 году) отправился… в Варшаву. Подобный крюк выглядит на первый взгляд странным и даже нелепым, но, если вспомнить, что главным противником фельдмаршал числил Австрию, все становится на свои места. Именно Царство Польское было наиболее удобным местом для нанесения главного удара по коварным австрийцам, удара, по сравнению с которым вся Дунайская кампания казалась бессмысленной мышиной возней.

В румынские Фокшаны, выбранные местом своей временной ставки, Паскевич прибыл лишь 3 апреля. Как по заказу, первой-же депешей, полученной им прибытии на место, стало письмо российского посланника в Вене барона Мейендорфа, в котором тот рекомендовал не переходить Дунай у Видина, так как в противном случае он не ручался, что Австрия не предпримет враждебные действия. Как отмечал в своем дневнике начальник штаба генерал Коцебу: «Это дурно, так как теперь навряд ли фельдмаршал решится предпринять что-либо активное».

И действительно, первым делом новый командующий приказал оттянуть войска от австрийских границ, чтобы таким образом успокоить Австрию. Боевые действия в направлении Силистрии продолжались, но их целью было скорее успокоение императора, чем действительно овладение этой крепостью. 15 апреля, проинспектировав свои войска, Паскевич отправил Николаю послание с оценкой ситуации. Он считал, что французы могут высадить 40-тысячный экспедиционный корпус, к которому турки могут присовокупить еще 70-80 тыс. С такими силами они могут легко форсировать Дунай. Если же к ним присоединятся еще и австрийцы, правый фланг русской армии окажется под ударом и ей придется с боем пробиваться из окружения. «В предупреждение столь тяжкого положения, — писал фельдмаршал, — благоразумие требовало бы теперь же оставить Дунай и княжества и стать в другой позиции, где мы можем быть так же сильны, как теперь слабы на Дунае. Позиция сия должна быть за Серетом, даже за Прутом».

Ответ императора был резок и строг: «Сведения мои про дела Австрии и Пруссии все тебе сообщил; других не получал, и они вовсе не согласны с теми мечтами, которые ты извлек из письма Мейендорфа. Вся тактика Австрии состоит в том, чтобы нас держать в недоумении и тем стращать…Ты теперь под Силистрией; удобнее осадить — осаждай по всем правилам и, собрав, что можешь, т. е. 4 дивизии при 3-х кавалерийских, выжидай, высунется ли Омер-паша с гостями? Да — разбей, нет — довершай осаду. Двух дивизий 4-го корпуса с двумя кавалерии очень довольно для прикрытия Бухареста. Когда сладишь с Силистрией, принимайся за Рущук. Никакой высадки в Бессарабии или на устьях Дуная не опасайся; теперь видим, с каким трудом союзники перевозят свои войска в Галлиполи. Что же они сделают без кавалерии, артиллерии и обозов, ежели бы и решились на те высадки? Да их, право, и пригласить бы надо было. Австрия нас не атакует, доколе не пойдем за Балканы, куда мы и не думаем, и потому эти опасения неуместны и противны истине».

Словом, пришлось браться за осаду не для виду, а вполне серьезно. Прежде чем перейти к ее описанию, остановимся на действиях Мало-Валашского отряда на правом фланге. 5 апреля генерал Липранди провел рекогносцировку окрестностей Калафата. Он выбил противника из селения Чепурены и отбросил выдвинувшиеся из крепости подкрепления. Силы турок явно уменьшились, они перебрасывали свои войска к Силистрии. Необходимо было спешно начинать штурм Калафата с тем, чтобы сорвать перегруппировку противника, а при удаче – и овладеть крепостью.

Но в этот-же самый день от нового командующего пришло предписание – отводить отряд к Крайове и далее за р. Ольту, к Слатино. Турки, обнаружив этот отход, сами перешли в наступление. 15 апреля они переправились через Дунай у Никополя и лишь после жестокого боя, дорого стоившего обеим сторонам, этот плацдарм удалось ликвидировать.

Спустя месяц, 16 мая, произошло новое крупное боестолкновение с турками, в этот раз уже на берегах реки Ольты, точнее ее притока – Ольтеца. Александрийский гусарский полк под командованием полковника Карамзина (сына знаменитого историка), совершавший поиск на турецком берегу Ольтеца, наткнулся на противника у селения Каракул. Не проведя тщательной рекогносцировки и доверившись рассказам местных жителей о незначительности сил турецкого отряда, он очертя голову бросился на врага. Между турками и нашим отрядом протекал болотистый ручей Тезлуй. Берега у него были обрывисты и практически неприступны для кавалерии. Переправляться можно было только по узенькому мостку. Словом, позиция благоприятная для обороны и крайне неудобная для наступления. Карамзин, вместо того чтобы занять оборону по берегу и предоставить все невыгоды наступления противнику, сам бросился на него в атаку.

Получилось плохо. Как только кавалерия удалилась он ручья, ее флаги тут-же охватила вражеская иррегулярная конница. Неудивительно, что центр дрогнул и начал отступление. Вскоре строй смешался и русские гусары наперегонки с турецкими всадниками неслись к спасительному мосту. Турки, сдержанные на время картечным огнем нашей артиллерии, ввели в дело резервы и отступление превратилось в бойню. Мост был захвачен, пушки пришлось бросить. С огромным трудом александрийцам удалость пробиться на другой берег, потеряв при этом только убитыми 19 офицеров, 101 гусара, 30 артиллеристов и 4 орудия. Среди павших был и командир полка. Переправившись на другой берег Тезулуя, турки преследовали отступавших гусар до самого Ольтеца. 2-й Румелийский кавалерийский полк под командованием Хаджи-бея, участвовавший в сражении с турецкой стороны, потерял убитыми и раненными около 250 человек, потери иррегулярной конницы неизвестны.

Это поражение крайне было болезненно воспринято в Петербурге. «С горестным чувством читал донесение о несчастном деле Александрийского полка, — писал Паскевичу император. — Дай Бог, чтобы подобное не повторялось, ибо ничего для меня нет прискорбнее, как подобная бесплодная трата драгоценного войска от глупости или неосторожности начальников».

Собственно, на этом боевые действия на правом фланге и закончились. Мало-Валахский отошел к Плоешти, развернув заслон против ожидаемого наступления австрийцев. Турки, в свою очередь, отошли в противоположном направлении. Главная драма разыгрывалась в это время у Силистрии, и именно к ней было приковано внимание обеих сторон.

Хотя Силистрия и именовалась крепостью, но по большей части ее защиту составляли укрепления полевого типа. Там не было ни крепостных стен с башнями, ни сплошных валов с эскарпами. Ядро крепости состояло из десяти небольших бастионов с каменной облицовкой рвов. В этом и заключалась ее главная слабость – каждый из бастионов был слишком слаб, чтобы выдержать скоординированную атаку. Поэтому главная линия обороны крепости заключалась в пяти фортах вынесенных от бастионов на 2-3 километра на высоты, окружавшие город.

Форты строились непосредственно перед войной по европейским проектам и под руководством европейских (английских и прусских инженеров) и считались первоклассными укреплениями. Например, форт Абдул-Меджиб имел восьмиугольную форму с открытой горжей и каменной облицовкой рва, который защищался тремя блокгаузами. Внутри форта имелся казематированный редут. По своему расположению на местности, ключевым считался форт Араб-Табия. Всего гарнизон крепости насчитывал 16 тыс. человек при 50 (по английским) или 100 (по русским источникам) орудиях. Командовал им энергичный и толковый Муса-паша, при котором состоял военным советником бывший полковник прусской армии Грах. Крайне важную роль в обороне крепости сыграли прикомандированные к ней лейтенанты английской армии Батлер и Насмит.

29 апреля после долгих колебаний и понуканий из Петербурга, Паскевич, наконец, отдал приказ о начале осады Силистрии. Известие об этом, разумеется, с кучей оговорок на возможное изменение планов в случае вступления в войну Австрии или высадки союзников, незамедлительно было отправлено Николаю и вызвало у того вздох облегчения. В ответном письме император выражает радость по этому поводу и успокаивает опасения фельдмаршала. Даже в худшем случае «это все (т.е. наступление австрийской армии – Ред.), раньше 6 недель или двух месяцев быть не может. Покуда авось с помощью Божьей кончим с Силистрией ежели не в три, то в четыре недели, и тогда у нас твердая нога на Дунае». Не менее оптимистично смотрел он и на возможность высадки союзников: «Опасение десантов в наших пределах на Черном море делается ныне менее вероятным, ибо известно, с какими неимоверными усилиями и трудами исполняется вся перевозка войск и то почти без лошадей».

Так или иначе, 4 мая приступили к фактической осаде Силистрии. На деле ведение осады было перепоручено Горчакову и его заместителям - генерала Коцебу и Шильдеру. Разлад в руководстве наступил сразу. Шильдер уверял, что при полной блокаде крепости ее можно взять в три дня. Коцебу откровенно писал, что «у старого Шильдера ветер в голове. Силистрия так хорошо укреплена, что с нашей стороны потребуется долговременная осада», так что потребуется не три дня, а по крайней мере, четыре недели.

Паскевич, после некоторого колебания, принял решение ограничиться осадой фортов Араб-Табия и Песочный с тем, чтобы не дробить армию. «При настоящей осаде Силистрии, — писал он императору, — представляется еще одно важное обстоятельство, а именно то, что мы не можем держать всю крепость в обложении, ибо для сего нужно было бы раздробляться на пространстве 15 верст, что опасно сделать, имея сильную неприятельскую армию, сосредоточенную между Базарджиком и Шумлою».

Против 16 тысяч турок, у Паскевича было 65 тыс. человек в начале осады и 90 тыс. к ее концу. Казалось бы, при таком перевесе в силах крепость и вправду будет взята за считанные дни, однако не тут-то было. Осадные работы велись довольно вяло. Убедившись в этом, турки, начиная с 9 мая, предприняли ряд смелых вылазок, направленных на срыв осадных работ, в результате чего их ход еще больше замедлился.

В ночь на 17 мая эта активность едва не стоила туркам поражения. Они, как обычно, атаковали траншеи, подводимые русскими к Араб-Табия, и были успешно отбиты. Но вместо того, чтобы продолжить прерванные осадные работы, русские сами перешли в наступление, попытавшись на плечах противника ворваться в форт. Это было спонтанное, неподготовленное наступление, но благодаря полной внезапности оно едва не обернулось победой. У наступающих не было с собой штурмовых лестниц, и они, кто как умел, протискивались в укрепление через орудийные амбразуры. Словом, был беспорядочный и почти неуправляемый ночной бой. Начальник отряда, командир 8-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Сельван следовал во главе своих войск и был убит в рукопашной схватке. Понемногу нападающие стали брать верх, и, по свидетельству Омер-паши, «атака русских дошла до такого предела, когда обыкновенно всякое сопротивление со стороны гарнизона прекращается».

И тут из тыла, со стороны русских позиций доносится сигнал к отступлению. В горячке боя на него не обращают внимания. Сигнал звучит повторно. Генерал Веселинский, принявший на себя командование после гибели Сельвана, в растерянности. Он уже успел получить контузию, турецкий артиллерист банником сбил его с вала, сбросив в ров. Кругом царит хаос и сумятица. В свое время в подобной ситуации оказался адмирал Нельсон. Получив приказ командования о выходе из боя, в котором уже наметился успех, он демонстративно приложил трубу к выбитому глазу и заявил: «Не могу прочитать сигнал, поэтому продолжаем бой!».

Увы, Веселинский не был Нельсоном. Понимая, что за самовольную атаку грозят крупные неприятности, и не желая их еще больше усугублять игнорированием приказов командования, он приказывает отступать. Не успел отряд Веселинского возвратиться к своим позициям, как под стенами укрепления показалась бригада генерала Попова, спешившая ему на подмогу. Она повторным штурмом едва не захватила форт, но убедившись, что основные силы уже отступили от него, также возвратилась на исходные позиции.

Этот штурм стоил русской стороне 2 генералов, 26 офицеров и 911 нижних чинов, турки в свою очередь потеряли около 100 человек. Было проведено расследование в стиле «наказание невиновных и награждение непричастных». В итоге, козлом отпущения сделали покойного Сельвана, обвинив его не только в самовольном штурме, но и в подаче загадочного сигнала об отступлении, хотя всем было очевидно, что тот, решившись на приступ, не стал бы прекращать его, т.к. только полная победа позволяла оправдать свои действия.

Пожалуй, стоит чуть подробнее остановиться на тогдашней технологии ведения осадных работ. Вообще, осада крепостей длительное время считалась особым искусством, по определению доступным лишь величайшим полководцам. На долю всех остальных оставались лишь два метода – либо прямой штурм (что подразумевало как колоссальное превосходство над гарнизоном крепости, так и готовность на огромные жертвы со стороны атакующих) либо блокаду, с целью уморить гарнизон голодом (что подразумевало затяжку осады на многие месяцы или даже годы). Разумеется, были различные приемы постепенного стягивания кольца блокады с переходом к штурму ослабленного гарнизона, но лишь в конце XVII века французский маршал Вобан сумел их превратить в стройную и последовательную, а главное – безупречно действующую технологию. С тех пор само-собой разумелось, что любая крепость может быть взята и даже сроки ее взятия можно довольно точно предсказать заранее. Таким образом, осадное дело превратилось из искусства в науку, где требовались не гениальность, а всего лишь упорство и методичность действий.

Каким же образом велась осада? Осаждающие на минимально безопасном расстоянии от вражеского укрепления рыли траншею, параллельную фасам бастиона, которая так и называлась – параллель. Эту траншею занимала пехота (а иногда и артиллерия), готовая своим огнем прикрыть дальнейшие работы, после чего саперы приступали к подготовке новой параллели – ближе к противнику. После ее готовности, прикрытие переходило в новую траншею, соединенную с предыдущей зигзагообразным ходом – апрошем, а саперы начинали рыть новую параллель. Такими вот мелкими шажками осаждающие приближались непосредственно к укреплению. После того, как последняя параллель выходила непосредственно на вершину гласиса (пологой насыпи перед рвом, охватывающим укрепление) – это называлось короновать или венчать гласис – следовал штурм. Подобная ситуация считалась для осажденных заведомо безнадежной, поэтому в России комендант, сдавший крепость до штурма, но после того, как противник короновал гласис, освобождался от ответственности, во всех иных случаях, ему грозила смертная казнь.

Несмотря на активные турецкие контратаки, осадные работы постепенно продвигались и уже 4 июня был коронован гласис Арабского офорта (так с турецкого переводится Араб-Табия). Незамедлительно были начаты минные работы и три дня спустя подземным взрывом удалось обрушить значительную часть бруствера форта.

8 июня в течение всего дня велась артиллерийская подготовка, а сам штурм был назначен на ближайшую ночь. В его успехе никто уже не сомневался. Чтобы избежать повторения предыдущей ситуации, все офицеры и солдаты были заранее предупреждены: если услышат сигнал отбоя – этот сигнал игнорировать, отступления быть не может, штурм будет вестись до конца. Замосцьский и Забалканский полки, перед которыми была поставлена задача атаковать Арабский и Песочный форты, получают штурмовые лестницы и подробные инструкции по проведению атаки: впереди идут охотники (т.е. добровольцы) с лестницами, непосредственно за ними один батальон в ротных колоннах, за ними в частном резерве — второй батальон, за которым в общем резерве остальные два батальона.

Генерал Коцебу пишет в своем дневнике: «8 июня. У нас много работы с приготовлениями к атаке. Все в хорошем расположении духа и полны надежд. Диспозиция хорошо составлена, и сомневаться в удаче нельзя». Войска в страшном напряжении замерли в траншеях – через несколько часов предстоит жестокий бой. Кому-то он принесет награды и повышения, а кому-то – кресты на могилы. На полуразрушенный турецкий форт опускается ночь…

Продолжение следует
triaire
12 июля 2016, 23:40
Спасибо!

Кстати, а всякими сапами (летучей и т.п.) в те времена еще пользовались?
WolferR
13 июля 2016, 13:15
Да, летучими сапами и вообще, турами при осаде Силистрии охотно пользовались.
Harris
13 июля 2016, 23:56
Шикарная тема. Прекрасный рассказчик. Продолжайте, пожалуйста.
WolferR
18 июля 2016, 23:48
user posted image
Осада Калафата:
- Раз, два, три! Сдавайтесь и имейте ввиду, что я не собираюсь повторять это дважды... Не хотите? Ну ладно, тогда я ухожу.
Карикатура Оноре Домье

Призрак, который парализует наши действия

В предыдущей главе дневниковая запись генерала Коцебу для большего драматизма была оборвана на середине. Приведем же ее до конца: «Помолившись, я в девять часов поехал в траншеи, чтобы там провести ночь. Горчаков был там же; он был сильно озабочен и был единственный в армии, который сомневался в успехе. В час войска должны были начать движение с тем, чтобы с рассветом начать атаку. Мы немного прилегли в палатке Бельгарда, но заснуть не могли. Вдруг слышен шум. Прибыл адъютант фельдмаршала с бумагами — приказом снять осаду крепости и отступить за Дунай! Значит, судьба положила иначе. Фельдмаршал убежден, что Австрия нам объявит войну и атакует нас с тыла. Призрак, который парализует наши действия».

Да, решительный штурм к которому уже все было готово, отменили в последний момент. Образно выражаясь, сигнал отбоя прозвучал еще до сигнала к атаке. Полковник Петр Меньков, будущий редактор «Русского инвалида», награжденный за осаду Силистрии орденом св. Анны 2-й степени с мечами, в своих воспоминаниях рассказывает о возмущении, вызванном в войсках этим приказом: «Надо было видеть и слышать в ту минуту солдат. Явное негодование за обманутые надежды громко высказывалось в их рядах».

Конечно, проще всего было бы обвинить в этом неожиданном приказе Паскевича, тем более, что он явно тяготился ненужной, с его точки зрения, осадой. Получив контузию, он поручил командование Горчакову и еще 1 июня уехал на лечение в Яссы. Но нет, в данном случае инициатива исходила от самого Николая. 1 июня он отправил фельдмаршалу письмо: «Австрия принимает решительно враждебные меры и доселе удерживается только еще отказом короля Прусского на предложение нам безусловных уступок. Он требует, чтобы были взаимные предложения и противникам нашим. Итак, настало время готовиться бороться уже не с турками и их союзниками, но обратить все наши усилия против вероломной Австрии и горько наказать за бесстыдную неблагодарность. Сейчас получил донесение, что австрийцы будут готовы не раньше 1/13 июля (по старому/новому стилю – Ред.)... Ежели до получения сего письма Силистрия не будет еще взята или совершенно нельзя будет определить, когда взята будет, думаю, что осторожность требует снять осаду...»

Письмо Паскевич получил вечером 6 июня и незамедлительно отправил Горчакову приказ прекратить осаду и отвести войска за Дунай. Обосновывал он это тем что: «А как по донесениям вашим видно, что Силистрия еще не взята и времени, когда она взята будет, совершенно определить невозможно; как притом, по сведениям на месте полученным, можно с достоверностью полагать, что австрийцы будут готовы начать действия между 1 и 4 июля нового стиля, следовательно, восемью днями ранее; как между тем французы и англичане, соединясь с турками, могут, по вашим сведениям, в числе 100 тысяч прийти на помощь Силистрии; как при сих обстоятельствах вы сами в письме к военному министру признаете необходимым снять осаду Силистрии, то, по всем сим соображениям, я со своей стороны решительно полагаю осаду Силистрии, не теряя времени, снять, а войска наши перевести на левый берег Дуная».

В ночь на 11 июня начался отвод осадных орудий, а наутро к ним присоединилась и пехота. Переправа через Дунай была закончена 14 июня, после чего мост разобрали. Лишь после этого на берегу показалась турецкая кавалерия. Развернув конную батарею, она попыталась помешать эвакуации понтонного парка, но была быстро подавлена огнем канонерских лодок. Задунайская кампания преждевременно закончилась, причем далеко не с теми результатами, на которые поначалу рассчитывали.

Тем временем в России публика со дня на день ожидала известий о падении Силистрии и разгроме Омер-паши. Можно представить, как ее изумило официальное сообщение, появившееся 27 июня в «Московских ведомостях»: «По общему ходу обстоятельств генерал-фельдмаршал князь Варшавский, не признавая нужным продолжать осаду Силистрии, предписал князю Горчакову находящиеся под его начальством войска сосредоточить в Придунайских княжествах. В исполнение сего предписания осада Силистрии снята 14 июня, и осадный корпус переправился на левый берег Дуная в совершенном порядке, не понеся ни малейшей потери. Турки не осмелились даже следить за нашим арьергардом». Словом, еще одна хитрая многоходовочка, которой, как и всегда, переиграли всех врагов. На неофициальном уровне власти сквозь зубы признавали неудачу осады, но винили в этом коварных австрийцев. Как возмущались современники: «Цыгарка испугала медведя. Здесь (в Москве – Ред.) почти все сословия доходят до отчаяния известиями о наших уступках, а у вас (в столице – Ред.), говорят, не скрываясь, боятся войны и просят мира. Если правда, то можно ли оставаться здоровым в таком воздухе, который так здоров для немцев».

Итак, Австрия и Пруссия, даже не вступая в войну, оказали решающее влияние на ход боевых действий. Что же происходило в это время в Вене и Берлине? Мы оставили Австрию в конце 1853 года, когда ее молодой император Франц-Иосиф выразил поддержку позиций своего старшего коллеги, а австрийские дипломаты подготовили протокол, направленный на согласование противоречий между Россией, Турцией и поддерживающими последнюю Англию и Францию. К весне 1854 года ситуация изменилась – союзники, пусть пока и на бумаге, вступили в войну, и Австрийской империи пришлось корректировать свою позицию по восточному вопросу, чтобы избежать конфликта с Францией. Кроме того, Россия закрыла Дунай для судоходства не только Турции, но и третьим странам. Для экономики Дунайской монархии это был сильнейший удар. В ответ 9 апреля в Вене был подписан протокол конференции с представителями союзников, гарантирующий территориальную неприкосновенность Оттоманской империи, в том числе и сохранение за ней Придунайских княжеств с одновременной гарантией ею гражданских и религиозных прав христианских подданных.

Неудивительно, что подобная перемена курса была воспринята в Петербурге, где не собирались ни мириться с Турцией, ни очищать Дунайские княжества, как прямая измена, требующая немедленного воздаяния. Австрия в панике обратилась к Пруссии, предложив заключить военный союз, гарантирующий взаимную помощь в случае нападения третьей стороны. В Петербурге правильно поняли значение этого соглашения и приложили максимум усилий для срыва его подписания, грозя войной не только Австрии, но и Пруссии. Николай I вполне откровенно заявил прусскому посланнику, что: «Если прусский король будет поддерживать безумную и несправедливую политику Австрии, то это приведет его к соучастию в d'une indigne et odeiuse demarche (недостойном и отвратительном деле - Ред.), непосредственным последствием которого явится война с Россией».

Сама-же Австрия избегала разговоров о войне с Россией, настаивая лишь на восстановлении статус-кво, существовавшего до оккупации княжеств. Глава правительства и по совместительству министр иностранных дел граф Буоль в своей беседе с Горчаковым уверял его: «Нет, войны не будет. Мы только исполним обязанность заставить вас освободить территорию, занятую вами в нарушение трактатов. Как только этот результат будет достигнут, а это вопрос чести для нашего государя, то мы остановимся у ваших границ, ни в каком случае не переходя их. Напротив, если вы в виде репрессии вступите на нашу территорию, то вы и будете нападающей стороной, а тогда против вас восстанет весь Германский союз».

23 апреля этот договор был подписан, после чего вся западная граница Российской империи стала рассматриваться как потенциальная линия фронта. По донесению графа Бенкендорфа, видевшегося с возвратившимся из Вены герцогом Саксен-Кобургским, Австрия дольше ждать не может. «Ей необходима,— говорил герцог,— эвакуация княжеств. Если Россия не склонится к этому, то Австрия решила объявить ей войну. К 20 июня у нее в Венгрии, Трансильвании, Буковине и Галиции будет 275-тысячная армия, готовая перейти границу. Сам император станет во главе ее, обратившись за содействием к Пруссии и к Германскому союзу и приглашая их перевести армию на военное положение. Едва ли Пруссия последует этому приглашению, но часть Германии сделает это, и тогда Пруссия волей-неволей принуждена будет вступить в борьбу с Россией».

14 июня Австрия заключила с Турцией договор, по которому она вплоть до окончания войны занимала Валахию. С учетом того, что княжества все равно бы оставили, доводить до войны за территории, которые не предполагалось удерживать, было бессмысленно. Поэтому, почти сразу же после заключения австро-турецкого договора Россия начала отвод войск и к концу июля полностью вывела их на свою территорию. Собственно, на этом войну можно было бы и окончить, ведь основной камень преткновения – оккупация княжеств – был устранен.

Увы, на это ни у Николая, ни у его подчиненных не хватило ни мужества, ни мудрости. Более того, даже явно потерпев дипломатическое поражение – ведь княжества занимались как средство давления на Турцию, а в итоге Турция не только не продавилась, а наоборот, значительно усилилась, приобретя мощных союзников – они старательно продолжали делать вид, что все идет как надо. Согласно инструкциям, отправленным графом Нессельроде в Вену: «Эвакуация должна быть рассматриваема как стратегическая необходимость и ни в каком случае — как уступка Австрии».

Более того, почти сразу-же Россия сама перешла к угрозам. В первых числах августа Николай подготовил послание австрийскому правительству: «Я спрашиваю, - писал он - в войне или в мире мы с Австрией и могут ли быть нами терпимы ее поступки без унижения в собственных наших глазах и в глазах всего света. Не пора ли потребовать от императора удовлетворения за все, что сделано актами, не поддающимися квалификации?»

Условия, на которых он был готов простить австрийское коварство сводились к следующему:
немедленный вывод войск, причем не только из дунайских княжеств, но и восточных областей самой Австрийской империи;
признание за Россией всех прав, установленных ее прежними договорами с Турцией;
разрыв всех дипломатических соглашений с Турцией, Англией и Францией.

Взамен Николай обещал «забвение прошлого» и допуск Пруссии и Австрии к переговорам о будущих условиях протектората, «который надлежало бы установить в турецких владениях для живущих там христиан, исповедующих греческий, католический и протестантский обряды».
Сроку для удовлетворения этих требований было отпущено полмесяца, после чего, в случае отказа от их выполнения, предполагалось самим объявить войну Австрии.

Впрочем, данная записка адресата не достигла, осев в недрах императорской канцелярии, что и неудивительно – к концу августа у Николая были уже совсем другие заботы.

Продолжение следует
WolferR
31 июля 2016, 13:20
Никак руки не доходят то продолжения, поэтому еще одна музыкальная пауза - статья, посвященная первым боестолкновениям с союзниками.

Одесские «Тигры»

user posted image
Пушка с «Тигра», установленная на Думской площади Одессы

Нет, речь не о танках, а о двух кораблях, история которых причудливо переплелась вокруг Одессы.

20 декабря 1848 года на Чатемской судоверфи, по проекту помощника главного смотрителя королевского флота Джона Эди был заложен колесный пароход "Тигр". 13 июля 1851 года он был принят в состав Королевского флота как десятипушечный шлюп.

Понятно, что его вооружение на фоне 80-100-пушечных гигантов той поры выглядело бледно, но главная ценность была не в нём, а в ходовых качествах. И с этим у «Тигра» всё обстояло превосходно. У него было полное парусное вооружение трёхмачтового корабля, а главное – мощная паровая машина мастерской известного гринвичского инженера-механика Пенна. Четырёхсотсильная машина вращала два больших 22-футовых (6,71 м) бортовых колеса. Даже без помощи парусов, только под парами, корабль мог развивать 11-узловую скорость. Крепкий железный корпус ещё больше повышал ценность этого небольшого, но очень ладного корабля Обошлось подобное великолепие королевской казне в весьма круглую сумму – в пересчёте на русские деньги тех времён 450 тысяч рублей серебром (для сравнения - парусный 120-пушечный линкор стоил 500-600 тыс.рублей) .

Год спустя, после некоторых переделок он был переквалифицирован в 16-и пушечный фрегат 2-го класса. На начало Крымской войны его вооружение состояло из двух 96-фунтовых бомбических пушек на поворотных станках в квартердеке, двух 68-фунтовых орудий на поворотной платформе (по одному на баке и на юте), двенадцати длинных 32-фунтовых пушек (четыре на шканцах, две на баке, шесть на деке) и одной 10-футовой пушки на баке.
Вспомогательное вооружение состояло из двух медных 18-фунтовых гаубиц, которыми вооружались гребные катера, и одной сигнальной 6-фунтовой пушки. Имелось и новомодное ракетное оружие - капитанский катер «Тигра» нес ракетные трубы 24-фунтового калибра, ял - 6-фунтовые и гиги - 3-фунтовые трубы для зажигательных и картечных, так называемых конгревовых ракет.

Военные корабли строятся для войны, и она вскоре подоспела. 4 января 1854 года, «Тигр» в составе британской эскадры вошел в Чёрное море. 27 марта Великобритания и Франция объявили войну России. 11 апреля Россия ответила аналогичным заявлением. 13 апреля британский паровой фрегат Furious зашел в Одесу, чтобы забрать британского консула. Согласно тогдашним законом войны, он вошел в карантинную гавань и спустил шлюпку под белым флагом. Приняв консула, она подняла консульский флаг и отправилась к фрегату.

И в это момент произошел неприятный инцидент. Корабль начал двигаться в сторону Одесского порта. Согласно объяснениям британцев, его просто сносило ветром, но на берегу решили, что Furious пытается под шумок провести разведку порта. Одна из береговых батарей дала предупредительный залп. Англичане сочли это оскорблением консульского флага. Объяснения, полученные от губернатора Одессы, генерала Остен-Сакена они нашли неудовлетворительными и решили в отместку атаковать город. Конечно, на самом деле Одесса как крайне важный порт подверглась бы нападению в любом случае, и данный эпизод послужил всего лишь предлогом для этого.

22 апреля у берегов Одессы появилась англо-французская эскадра в составе 19 кораблей, 10 пароходо-фрегатов и нескольких канонерских лодок. Первый дивизион в составе фрегатов Descartes, Sampson, Tiger и Vauban с дистанции в 9 кабельтов (чуть меньше 1,8 км) открыл огонь по батарее № 6. Это была четырёхорудийная 24-фунтовая батарея под командованием прапорщика Щеголёва, только что выпущенного из кадетского корпуса. Пользуясь тем, что остальные батареи не могли оказать ей помощь, противник сконцентрировал на ней огонь всех орудий и, хотя получил ряд повреждений, после шестичасовой дуэли принудил батарею к молчанию. Воспользовавшись этим, к молу подошли канонерки и попытались высадить у Пересыпи десант. Но там их встретила полевая батарея, несколькими картечными залпами вынудившая отказаться от высадки. Затем эскадра союзников принялась обстреливать порт при помощи зажигательных ракет. В порту и в городе начались пожары (впрочем, их быстро потушили), после чего союзная эскадра отошла.

Потери с обеих сторон были невелики. У союзников получили повреждения фрегаты Vauban, Retribution, Terrible, Sampson. Впрочем, повреждения были довольно лёгкими, о чём свидетельствуют потери (на всех кораблях эскадры было 3 убитых и 14 раненых).
С русской стороны было 4 убитых, 45 раненых и 12 контуженных военнослужащих и 3 убитых и 8 раненых мирных жителей. За этот бой Щеголёв был награждён Георгиевским крестом и повышен в чине до штабс-капитана. Батарея № 6 была переименована в Щеголёвскую.

«Тигр», не получивший в этом бою никаких повреждений, уже 28 апреля вошел на рейд Евпатории и, пользуясь тем, что порт никак не охранялся, захватил несколько каботажных судов, стоявших на якоре. На следующий день он, в составе союзной эскадры, появился у Севастополя, проводя рекогносцировку берегов.

Через три недели после первой бомбардировки было решено её повторить. В этот раз силы англичан были намного скромнее – всего три корабля (Tiger, Niger, Vesuvius). 12 мая отряд, пользуясь густым туманом, незаметно подошел к Одессе в районе Среднего Фонтана. Впрочем, этот же туман оказался для «Тигра» роковым. По воспоминаниям Альфреда Ройера (первого лейтенанта «Тигра»): «Туман, в который мы попали, иногда встречается у берегов Ирландии, но я никогда не видел ничего подобного в Средиземноморье. Когда я заметил, что утлегарь нельзя различить с палубы, создалось ощущение, что нас поглотила кромешная тьма. К счастью, погода была спокойной, поэтому удар при столкновении со скалами (как позже выяснили русские водолазы, корабль застрял между двух подводных скал - Ред.) показался лёгким прикосновением, и мы подумали, что сели на песчаную мель, которая, как мы знали, лежала к востоку от нашего курса. Из-за этой мели, наш курс был проложен немного западнее. Под впечатлением того, что мы сели на песчаную мель, мы были уверены в том, что быстро и без проблем сможем снять с неё корабль».

Вскоре туман рассеялся и англичане поняли, в какую передрягу попали. Корабль плотно сел на камни всего в 135 метрах от берега. Вскоре его заметил казачий разъезд, что и немудрено, т.к. авария произошла почти напротив дачи одесского градоначальника Кортацци.

Чтобы сняться с камней, англичане завели якорь и принялись облегчать корабль, сбрасывая за борт пушки. И в это время показались русские войска. Фрегат оказался под ружейным обстрелом с берега. К счастью, для прицельной стрельбы из гладкоствольных мушкетов дистанция была великовата. Пули жужжали над головами матросов, но ущерба не наносили. На баке соорудили баррикаду, на которой засели стрелки.

Туман окончательно рассеялся. На высоком обрыве, нависавшем над берегом, появились пушки.
Огонь русских пушек приходился, в основном, по снастям, принося большие разрушения. Вскоре ядра стали попадать в корпус. Корабль стал получать пробоины. Он не утонул только потому, что прочно сидел на камнях. Корабль обстреливался калёными ядрами, и вскоре он загорелся в нескольких местах. Англичанам с трудом удалось погасить пожар рядом с крюйт-камерой. Они отстреливались из единственного оставшегося орудия до тех пор, пока оно не было выведено из строя прямым попаданием бомбы. От ее взрыва пострадал гардемарин и три человека, обслуживающих орудие. Кроме того, капитану корабля Джиффарду оторвало левую ногу и ранило правую.

После этого попадания ответный огонь с корабля прекратился. Вскоре от него отошла шлюпка с парламентарием. Однако, переговоры закончились ничем – офицер, отправленный для переговоров, не владел русским языком. Шлюпка была отправлена вторично. На этот раз в ней был уже упомянутый Альфред Ройер. Он тоже не владел русским, зато свободно разговаривал на французском.

Его отконвоировали к генералу Остен-Сакену. Генерал принял сдачу корабля и дал распоряжение в кратчайшие сроки доставить раненых в госпиталь.
Когда англичане прибыли на берег, в полумиле от фрегата появились Niger и Vesuvius. Подошедшие корабли не сразу разобрались в обстановке и начали обстрел берега. Русские войска сразу залегли, а под огнём оказались пленные. После того, как английские корабли разобрались в ситуации, они переключились на обстрел фрегата, чтобы окончательно вывести его из строя.

После ухода английских кораблей на борт фрегата отправился лоцман Одессы Луиджи Мокки в сопровождении второго лейтенанта «Тигра» и нескольких людей. Однако они опоздали - на корабле уже побывали воры. Исчезли судовые бумаги, некоторые сейфы были взломаны и выпотрошены. Личный сейф капитана, который был выгружен на берег, бесследно исчез. Всё побережье было покрыто плавающими частями парохода, мебелью, бочонками с вином и ромом и т.п. Несмотря на оцепление берега и строгий надзор, вещи мгновенно расхищались, в особенности вино и ром. В дело пошла даже обшивка красного дерева из кают-компании. Не теряя времени, ее ободрали и пустили на сувениры: декоративные столики, шкатулки, пресс-папье с вкрапленной картечной пулей или осколком гранаты, сигаретницы, курительные трубки и прочие поделки с памятной гравировкой: «Тигр» 30 апреля 1854 г.»

Генри-Уэлс Джифард скончался спустя две недели и был похоронен в Одессе. Похороны были обставлены весьма торжественно. За гробом, установленном на лафете одной из пушек, сразивших Джифарда, проследовал под эскортом батальона русской пехоты весь экипаж «Тигра». Капитану были отданы положенные его рангу воинские почести, генерал Остен-Сакен переслал в Лондон медальон с локоном покойного с письмом его близким, «выражавшем глубокую скорбь о погибшем храбром моряке».

Пожар на корабле не был полностью затушен и продолжал тлеть. Вечером, около 7 часов, взорвался порох, и надводная часть фрегата была практически уничтожена. Впрочем, подводная часть пострадала мало. С затопленного корабля и грунта возле него сняли 16 пушек и паровую машину.

Пушки пошли на усиление береговой обороны Одессы, и одна из них до сих пор стоит в качестве памятника на Думской площади Одессы. Паровая машина была доставлена в Николаев, и в 1855 году на Спасском адмиралтействе был заложен пароходо-фрегат «Тигр». Его строительство поручили купцу Александру Шлемовичу (Соломоновичу) Рафаловичу. Строительство парохода затянулось по причине войны. Кроме того, в октябре 1855 г. в Днепровском лимане вражеские суда захватили два больших плота дубового и соснового леса, направляющихся в Николаев на Спасское адмиралтейство. В итоге, был спущен на воду лишь 9 октября 1858 г.

К этому времени, в связи со статьями Парижского мира, запрещавшего России иметь на Чёрном море вооруженные корабли, решено было заделать на фрегате пушечные порты и, отказавшись от установки артиллерии, превратить его в Императорскую яхту (любопытно, что его «родитель», HMS «Tiger» одно время также использовался в качестве королевской яхты).

Собственно, по прямому назначению он использовался всего однажды – когда в августе 1861 года доставил Александра II с семьей из Севастополя в его новое имение Ливадию.
Всё остальное время он использовался в качестве учебного корабля (любопытно, что на нём проходил службу отец поэтессы Анны Ахматовой - Андрей Антонович Горенко).

WolferR
11 августа 2016, 23:47
user posted image

Джордж Додд. Интерьер офицерской палатки в Варне

«Следовало заставить врага страшиться нас»

Итак, война на Дунае окончилась, русская армия очистила княжества и отошла на свою территорию. Что же в это время происходило у союзников?

Еще в январе 1854 года, российский посланник в Лондоне барон Бруннов, прогнозируя возможные варианты действий союзников, предполагал, что основными пунктами приложения их усилий станут Сухум и Анапа. Захват этих приморских крепостей вкупе с морской блокадой кавказского побережья ставил в тяжелое положение Кавказскую армию. В европейских водах, по мнению дипломата, противник должен был ограничиться сугубо оборонительными задачами прикрытия Константинополя и портов на побережье Болгарии.

Сами союзники было настроены куда как решительней. Французский маршал Арман де Сент-Арно, назначенный командующим экспедиционных сил, настаивал на высадке в Болгарии стотысячного корпуса, который совместно с турками должен был разгромить Дунайскую армию. В поддержку его действий союзные эскадры должны были атаковать русские порты на всей акватории Черного моря. Еще один корпус предполагалось высадить в Финляндии.

На военном совете, состоявшемся 28 февраля, этот план был отвергнут в пользу более осторожного плана маршала Жана Вальяна (тогдашнего военного министра), поддержанного Наполеоном III, согласно которому предполагалась высадка на слабо охраняемых периферийных участках побережья. На Балтике планировался захват островов Моонзундского архипелага, на Черном море – Анапы, Поти и Севастополя. Причем штурму последнего должен был предшествовать захват перекопского перешейка, позволяющий отрезать Крым от переброски подкреплений с материка.

Но англичане были настроены более пассивно, а после перехода русской армии через Дунай в Лондоне воцарилась откровенная паника. Разгром армии Омер-паши считался предрешенным и уже к началу апреля ожидался выход русских войск к Адрианополю – второй столице Османской империи, от которой было уже рукой подать и до первой.

В этой обстановке английский командующий лорд Реглан и слышать не хотел о наступательных операциях. В итоге решено было избегать прямых боестолкновений с русскими войсками, ограничившись защитой Константинополя. В начале апреля союзные войска начали прибывать в Галлиполи. Этот небольшой городок на одноименном полуострове позволял контролировать Дарданельский пролив. Сравнительная близость как к Адрианополю, так и к Константинополю позволяла, в случае появления у их стен русской армии, быстро прийти на помощь туркам.

Впрочем, это были только планы. Переброска войск проводилась довольно медленно и в страшной неразберихе. К концу месяца в Галлиполи собралось 22 тысячи французских и 14 тыс. английских войск – сборная солянка из разрозненных подразделений без тылов, обозов, артиллерии и кавалерии. Боевая ценность этой армии была ничтожной, вдобавок, от скуки и безделья она начала стремительно разлагаться. Согласно докладу полковника Стерлинга, только за одну ночь патрулями было задержано 2400 пьяных британских солдат. «Армия спивается – жаловался он. – Нам не к чему придраться в поведении наших людей, когда они трезвы. Когда же они напиваются, устраивают избиения турок».

Тем временем, положение турок продолжало ухудшаться. Осажденная Силистрия пока держалась, но, по мнению турецкого командующего Омер-паши, была обречена. На совещании командующих в Варне, состоявшемся 19 мая, он вполне откровенно признал: «Силистрия должна неминуемо пасть; я надеюсь, что она продержится шесть недель, но она может быть взята и в две недели, и в одно прекрасное утро мы можем быть поражены этой новостью, а также известием о движении русских на Шумлу. Я недостаточно силен, чтобы идти на помощь Силистрии, и буду уничтожен без всякой пользы; необходимо, следовательно, чтобы мне помогли, дали бы опору». Впрочем, он тут-же проявил недюжинные дипломатические способности, заявив, что «Я буду очень долго защищаться в Шумле. Скажу более, я почти уверен в том, что разобью русских, если они будут меня атаковать, но разве французы и англичане, которые находятся в Галлиполи, на турецкой территории, захотят лишить себя помощи моей отличной армии и дадут русским возможность уничтожить меня отдельно, тогда как мы вместе могли бы отбросить их на другой берег Дуная и спасти Турцию?»

Вообще, Омер-паша пользовался большим авторитетом у союзников. Как отмечал адъютант английского командующего лорда Реглана Найджел Кингскот: «Он [Омер-паша – Ред.] прекрасный парень, в отличии от всех прочих турок ненавидит показуху и обладает дьявольской энергией». Неудивительно, что тут-же было принято решение о немедленном оказании помощи. Не дожидаясь окончательного сосредоточения экспедиционного корпуса, союзники должны были высадить две дивизии (10 тыс. французов и 7 тыс. англичан) в Варне. Этих сил было явно недостаточно для отражения наступления русских, но в моральном или, как тогда говорили, нравственном отношении их присутствие в ближнем тылу турецкой армии было крайне необходимо и, как уже подчеркивалось в предыдущей главе, безусловно повлияло на планы российской стороны.

Не успели командующие окончить совещание, как из Силистрии пришло тревожное сообщение. Комендант крепости уведомлял, что его атакуют до 70 тысяч русских, укрепления уже частично разрушены и он сможет продержаться не более двух недель. В связи с изменившимися обстоятельствами, французский командующий настаивал на чисто символической высадке в Варне с тем, чтобы направить основные силы на защиту Адрианополя, а английский, наоборот, требовал высадки всех имеющихся в их распоряжении сил. В итоге победил англичанин, и 11 июня было принято решение о переброске в Варну всего экспедиционного корпуса.

Еще одно поражение француз потерпел в вопросе о командовании. Он настаивал на единоначалии в управлении союзными войсками. Лорд Реглан, решив, что все сводится к честолюбию Сент-Арно (по старшинству именно он должен был занять пост главнокомандующего), категорически этому воспротивился, заявив, что будет следовать приказам только своего правительства. Впрочем, для самих англичан эта победа оказалась пирровой, т.к. в дальнейшем им неоднократно аукалось отсутствие должного взаимодействия с союзниками, в поддержке которых они чем дальше, тем больше нуждались.

Пожалуй, стоит немного остановиться на личностях командующих. Старшим по возрасту среди них был англичанин. В далеком 1809 году 21-летний лейтенант Фицрой Джеймс Генри Сомерсет стал сперва адъютантом, а затем военным секретарем Артура Уэлсли. У будущего герцога Веллингтона был весьма крутой и раздражительный нрав, но молодой Фицрой, проявляя как личную храбрость на поле боя (при осаде Бадахоса он шел во главе штурмовой колонны), так и высочайшее трудолюбие и немалый такт в общении с начальством сумел стать для Веллингтона правой рукой. Собственную правую руку он потерял при Ватерлоо. Еще больше связала с могучим патроном женитьба на его племяннице Эмили. Фактически, до самой кончины Веллингтона (который успел побывать и главнокомандующим британской армии и премьер-министром) он следовал за ним как тень и ради этого даже отказался от должности генерал-губернатора Канады.

Собственно, чисто военный опыт Сомерсета был минимален (никогда он не командовал подразделением больше роты), но отблеск славы великого полководца падал и на его секретаря. Когда после смерти Веллингтона пост главнокомандующего был отдан Хардингу, это вызвало бурю возмущения в обществе, привыкшем считать, что уж кто-кто, а старина Фицрой - настоящий полководец веллингтоновской выучки. Чтобы успокоить и общественное мнение и разобиженного Сомерсета, его произвели его в пэры. Для этого требовался немалый взнос, который новоиспеченному барону Реглану был не по карману, но королева выплатила его сама.

В феврале 1854 года генерал Реглан был назначен командующим английским экспедиционным корпусом, а 4 ноября 1854 года, в разгар осады Севастополя, он был произведен в фельдмаршалы. Севастополь-же стал его могилой – так и не окончив осады, он умер под его стенами 28 июня 1855 года.

Несмотря на огромное трудолюбие и личную скромность, на должность главнокомандующего ни по опыту, ни по складу характера он откровенно не тянул, а консерватизм, переходивший в старческое упрямство, еще более усугублял ситуацию. Даже когда в Англии разразился грандиозный скандал, вызванный полным развалом в системе снабжения вверенной ему армии (английские войска буквально вымирали от голода и холода, находясь в нескольких милях от переполненных складов), он, как ни в чем не бывало, твердил о «совершенстве существующей армейской системы» и выражал надежды на то, что в ней не произойдет никаких изменений. Словом, самым большим вкладом Реглана в историю стал рукав особого покроя, придуманный портным для того, чтобы не натирать культю увечного генерала.

Французский командующий во многих смыслах был полной противоположностью английскому. Если тот был занудным, пусть и добросовестным клерком, то Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно был классическим авантюристом, а с его биографии впору писать приключенческие романы.

Сын парижского лавочника Жан Доминик Леруа начал военную службу в 1817 году. Спустя три года он уже был подпоручиком в роте личной охраны Людовика XVIII, но после того, как его уличили в воровстве, со скандалом вылетел со службы. Но молодой Леруа не унывал. В качестве волонтера он отправился в Грецию, там, сражаясь в рядах повстанцев, попал в плен к туркам, после освобождения из которого скитался по Европе. В 1827 году с большим трудом восстановился в армии, но узнав, что его полк отправляется на Гваделупу, тут-же из него дезертировал.

После революции 1830 года, выдавая себя за жертву прежнего режима, повторно восстановился в армии под именем Сент-Арно и спустя три года перевелся в Иностранный легион. Отправляясь в Алжир, он заявил: «Я должен прославиться или погибнуть». Это ему вполне удалось. В 1837 году за храбрость Сент-Арно был произведен в капитаны, в 1840 получил под командование батальон зуавов, через четыре года стал полковником, а еще через два года за пленение одного из лидеров алжирских повстанцев Бу-Мазы был произведен в бригадные генералы.

Отправившись в отпуск в Париж, он неожиданно оказался в эпицентре революции 1848 года и даже принял участие в ее безуспешном подавлении. Его выручила репутация лихого рубаки, который ничего не смыслит в политике, поэтому после провозглашения Республики Сент-Арно просто отправили обратно в Алжир, где он вполне успешно окончил его завоевание и, получив чин дивизионного генерала, возвратился во Францию.

Назначенный в 1851 году Наполеоном III военным министром, он принял активное участие в государственном перевороте и провозглашении Империи, за что получил чин маршала Франции. Как и Реглан, умер под стенами Севастополя, только не в конце осады, а в самом ее начале – 26 сентября 1854 года.

Темпераментный и импульсивный, быстро переходящий от восторга к унынию, он был полной противоположностью спокойного и педантичного Реглана. С другой стороны, Сент-Арно отличался незаурядными военными дарованиями и обладал колоссальным боевым опытом. Ему откровенно не хватало твердой направляющей руки, которая бы сдерживала его метания и шараханья. В этом смысле изначальное предложение французского маршала – он становится главнокомандующим, а Реглан его заместителем и фактически начальником штаба, принесло бы пользу обоим командующим и делу союзников в целом.

Турецкий командующий Омер Люфти-паша отличался не менее экзотичной биографией. Его отец, серб по национальности, был офицером австрийской армии, несшим службу в Военной Крайне (территория Австрийской империи пограничная с Османской). Уличенный в растрате казенных денег, он эмигрировал в Боснию. Юный Михайло Латас, после приятия ислама получивший имя Омер, проявил неплохие художественные навыки. Сперва он преподавал рисование детям коменданта крепости Видин, затем стал преподавателем черчения в столичной академии генерального штаба и учителем наследника престола. Тогда же он сблизился с реформатором турецкой армии Хюсрев-пашой, стал его адъютантом и получил чин полковника. После вступления на престол Абдул Меджиба ему был пожалован титул паши.

Успешно проявив себя в войне с египетским пашой Мухаммедом Али и подавлением восстаний в Албании, Сирии и Курдистане, в 1846 он получил звание мушира. В 1850 году Омер-паша жестоко подавил восстание в Боснии. Он довольно успешно действовал в начале Крымской войны, за что был удостоен звания сардарэкрема (фельдмаршала). После окончания войны продолжал военную службу до 1868 года, занимаясь подавлением восстаний, то и дело вспыхивавших по всей территории Османской империи – от Месопотамии до Сербии.

Итак, союзники собрались очертя голову броситься прямо в пасть русскому медведю (так, по крайней мере, казалось им самим). К концу июля в Варне у союзников было уже 60 тысяч (40 тыс. французов и 20 тыс. англичан). Правда, что им делать, было решительно непонятно. Русские сперва сняли осаду с Силистрии, а затем, очистив княжества, и вовсе возвратились в Россию. Как прокомментировал эту ситуацию Найджел Кингскот: «Русские сделали из нас дураков. Они заманили нас сюда, а сами удрали». Армия разлагалась от безделья, а эпидемия холеры истребляла ее не хуже противника. Необходимо было определить, что делать дальше.

Вырисовывались три варианта действий – прямое наступление через Добруджу с дальнейшим форсированием Дуная и переносом боевых действий к Одессе, высадка в Крыму и овладение Севастополем, высадка на Кавказе и оказание помощи Шамилю, готовившемуся разжечь новое восстание. Первый вариант был наиболее простым в исполнении, но без содействия австрийцев наименее перспективным в плане приобретения долговременных стратегических выгод. Третий вариант привлекал преимущественно англичан, заинтересованных в том, чтобы подорвать влияние русских на Кавказе и вообще в Азии. Варну посетил родственник Шамиля – Наиб-паша. Англичане щедро осыпали его обещаниями, но сами не собирались участвовать в кавказской экспедиции. Французам тем более было не с руки отстаивать английские интересы. Оставался второй вариант, в равной степени устраивавший всех союзников.

Итак, 31 августа состоялось решающее совещание союзников по поводу их дальнейших планов. Сент-Арно был решительно настроен за высадку в Крыму, Реглан не возражал, а вот оба командующих эскадрами – и французский адмирал Гамлэн, и английский адмирал Дондас решительно выступили против подобной экспедиции. Но Сент-Арно сумел продавить свою точку зрения. Присутствовавший на совещании военный корреспондент Сезар Базанкур в своей книге «Экспедиция в Крым» без обиняков пишет, что: «Совещание было долгим, оживленным, и маршал с самого начала управляя спором и господствуя над ним, занял в нем ту позицию, которая подобала верховному главнокомандующему». Омер-пашу на это совещание не пригласили и о принятом решении оповестили задним числом.

В своем приказе, изданном на следующий день, Сент-Арно объявил: «Было ли допустимо бездействие для обеих армий, расположившихся лагерем в Варне? Не могло ли, должно ли было оно породить упадок духа среди испытаний, которые, быть может, были им суждены так далеко от родины? Ни воинская честь, ни политический интерес этого не допускали. Следовало заставить врага страшиться нас. Крым был перед нами как залог. Нанести России удар в Крыму, поразить ее в Севастополе — это значит ранить ее в сердце. Перед лицом этих фактов главнокомандующие обеих армий и адмиралы обоих флотов, обсудив благоприятные и неблагоприятные обстоятельства, решили предпринять экспедицию в Крым».

Продолжение следует
WolferR
20 августа 2016, 00:41
user posted image
Французский винтовой линейный корабль "Наполеон"

«По необходимости, будем в выжидательном положении»
Наверное, едва ли не каждый ребенок изводит своих родителей дурацкими вопросами типа: «А если кит нападет на слона – кто кого заборет?» Неизвестно, занимался ли подобным юный Николай Павлович, но ответ ему вскоре предстояло получить. Русский слон был могуч и несокрушим, зато союзнический кит обладал невероятной маневренностью и как следствие – возможностью атаковать наиболее уязвимые места «крепости Россия». Как же они распорядились своими возможностями?

К боестолкновениям с союзническим флотом на Черном море начали готовиться еще задолго до объявления войны Англии и Франции. Уже 5 декабря 1853 года Меншиков отдал распоряжения по организации обороны Севастополя от нападения с моря. Сражение предполагалось вести прямо на рейде, опираясь на береговые батареи. Собственно, это уже был тревожный звоночек, на который до поры до времени старались не обращать внимание – флот фактически самоустранялся от боевых действий, сосредоточившись на самозащите. Вошедшая в Черное море 22 декабря (3 января по новому стилю) англо- французская эскадра насчитывала 14 линейных кораблей, в т.ч. три паровых. Впрочем, из них только один был полноценным винтовым боевым кораблём, прочие «паровики» имели маломощные паровые машины, позволявшие кое-как маневрировать при безветрии и не более того. Остальные 11 линкоров – ровно столько-же их были и у Черноморского флота - как и русские линкоры, были "чистыми" парусниками.

Понятно, что союзники - это не турки, да и численный перевес, пусть и небольшой, тоже был на их стороне. Но ситуация явно не было безнадежной, тем более, что взаимодействие между английской и французской эскадрой никак не отрабатывалось и было довольно условным (у союзников даже не было единой системы кодовых сигналов). Вдобавок, русские корабли были полностью укомплектованы по штатам военного времени, а их экипажи имели свежий боевой опыт. Тем не менее, попытки поймать какие-то тактические шансы отсутствовали даже на уровне составления планов. В этом смысле полный отказ от борьбы за господство на море выглядел в высшей степени симптоматично и грозил дальнейшими неприятностями.

После появления союзников в Черном море и до объявления войны России, оба флота словно боксеры, топтались в своих углах ринга, одновременно страшась как нанести удар первым, так и пропустить удар противника. Отконвоировав турецкие корабли в Батум и став на якорь в Синопе, союзники, вероятно, опасаясь повторения Синопского погрома, внезапно ушли обратно в Константинополь, чем поставили в крайне опасное положение турецкий флот, который в это время перевозил припасы для анатолийской армии. Появившись 10 (30 по новому стилю) января у Феодосии, союзники, словно испугавшись собственной смелости, лишь спустя два месяца осмелились опять войти в российские территориальные воды.

Фактически, единственной условно боевой операцией Черноморского флота в этот период стала эвакуация гарнизонов с укреплений на Кавказском берегу. «Условно» — потому что ни турки, ни союзники не оказали этому никакого противодействия. Эвакуация была проведена по требованию кавказского наместника князя Воронцова: «Первое действие таковой войны (т.е. войны с союзниками – Ред.), — предупреждал он Николая I — будет немедленная потеря почти всех наших укреплений на восточном берегу, и я уже не вижу возможности спасения гарнизонов оных, ибо наш флот не будет в состоянии даже показаться в море, а все гарнизоны этих укреплений от Новороссийска или, может быть, от Геленджика до границы Абхазии не имеют никакого отступления».

28 марта (9 апреля новому стилю) апреля английский паровой фрегат «Тигр» и почти одновременно с ним французский парусник «Аяччо» доставили известие о начале войны с Россией. Ответ на вопрос «что теперь делать?» очень любезно предоставил капитан фрегата «Фьюри» Вильям Лоринг, забиравший из Одессы английского консула. Об этом эпизоде, как и о последовавшем 22 апреля обстреле города рассказывалось в чуть ранее вывешенной здесь статье о пароходо-фрегате «Тигр».

По большому счету, нападение было безвредным для обеих сторон, и обе-же стороны поспешили объявить Одессу своей победой. А вот повторное нападение на порт закончилось потерей «Тигра», поэтому союзники обратились к более безопасным способа нанесения ущерба противнику. Еще 12 апреля английский пароход, показавшись у Севастополя, захватил русскую торговую шхуну и попытался ее увести в Варну. За ним в погоню бросился целый отряд из двух фрегатов, двух корветов и двух вооруженных пароходов. Устрашившись подобной армады, дерзкий англичанин бросил свою добычу и убрался восвояси.

15 апреля союзники избрали своей целью Евпаторию. Пользуясь отсутствием какого-либо противодействия, они захватили и увели стоявшие в гавани каботажные суда. В тот-же день союзная эскадра показалась у Севастополя. Это уже был прямой вызов, но Черноморский флот его не принял. Разочарованные союзники крейсировали у его стен несколько дней, но боя так и не дождались. Фактически, в этот момент, даже не сделав ни единого выстрела, русские уступили Черное море противнику. Кроме того, союзники провели разведку укреплений Севастополя и прилегающих к нему участков берега (что существенно помогло им при дальнейшем планировании десантных операций).

Убедившись в пассивности русского флота, союзники предприняли целый ряд рейдов к крымскому и кавказскому побережьям, основной задачей которых была рекогносцировка берегов на предмет выбора мест, наиболее удобных для высадки десанта. Естественно, что подобная пассивность вызывала недоумение как у императора Николая, так и у его генералов. Оправдываясь, Меншиков писал Паскевичу: «Сила (Черноморский флот – Ред.), конечно, хорошая, но неприятель являлся к нам до сего времени всегда в столь превосходящем нас числе вымпелов, что с нашей стороны было бы крайне опрометчиво идти к нему навстречу и сразиться. Мы выжидаем случая или какого-нибудь промаха со стороны неприятеля или разделения его сил. Тогда предпримем ту операцию, которая наиболее представит видов успеха. А до тех пор, по необходимости, будем в выжидательном положении».

Впервые до боя с союзниками дело дошло лишь 3 (15) июня. Отряд контр-адмирала Панфилова в составе 6 вооруженных пароходов (флагманский «Крым», «Владимир», «Громоносец», «Бессарабия», «Херсонес», «Одесса») погнался за тремя вражескими пароходо-фрегатами, несших дозор у Севастополя. На русские пароходы были посажены абордажные команды. Но противник, пользуясь преимуществом в скорости, держался за пределами дальности их огня, активно при этом отстреливаясь из своих, более дальнобойных пушек. После трехчасовой погони, не добившись никаких видимых результатов, отряд повернул обратно к Севастополю. Вражеские корабли тут же развернулись и принялись сами преследовать своих недавних преследователей.

В целом бой закончился неудачей русской стороны – несмотря на численный перевес, ей не удалось ни уничтожить вражеских разведчиков, ни заставить их отказаться от патрулирования у Севастополя. Далее действия обеих сторон сводились преимущественно к вылазкам легких сил к вражеским берегам и захвату ими каботажных судов.

14 (26 по новому стилю) июля союзная эскадра в составе 14 вымпелов повторно бросила вызов Черноморскому флоту. Она появилась у мыса Лукулл, а генерал Канробер на пароходо-фрегате «Фьюриос» в сопровождении еще двух пароходов провел рекогносцировку непосредственно Севастополя. Пароходы были отогнаны береговых батареями, при этом сам «Фьюриос» был поврежден с огнем орудий Волоховой башни, но русские корабли даже в этот момент оставались в гавани.

Убедившись в пассивности русского флота, не осмелившегося принять бой даже в настолько выгодных условиях, союзники окончательно сбросили его со счетов. При выборе времени и места высадки десанта им необходимо было учитывать рельеф берега, направление и силу преобладающих ветров, состояние моря, разного рода навигационные опасности и еще массу разнообразных факторов. Единственное, чего не следовало опасаться и можно было игнорировать – возможное противодействие Черноморского флота.

Продолжение следует
mg65
20 августа 2016, 21:46

WolferR написал: В целом бой закончился неудачей русской стороны – несмотря на численный перевес, ей не удалось ни уничтожить вражеских разведчиков, ни заставить их отказаться от патрулирования у Севастополя. Далее действия обеих сторон сводились преимущественно к вылазкам легких сил к вражеским берегам и захвату ими каботажных судов.

Ну да, матчасть подвела - ни догнать, ни подстрелить.

WolferR написал: Пароходы были отогнаны береговых батареями, при этом сам «Фьюриос» был поврежден с огнем орудий Волоховой башни, но русские корабли даже в этот момент оставались в гавани.

Наверное пароходы могли выйти(оставим за скобками должны ли). А вот насчет парусного флота как - мог выйти или нет? Допустим ветер пригнал англо-французов ко входу в Севастопольскую бухту. Но тогда этот же ветер будет препятствовать выходу русского флота из бухты.
WolferR
20 августа 2016, 23:44

mg65 написал:
Ну да, матчасть подвела - ни догнать, ни подстрелить.

По этому эпизоду никаких претензий к действиям Черноморского флота и нет. На угрозу среагировали вполне адекватно, выставили превосходящие силы, действовали достаточно агрессивно.

Наверное пароходы могли выйти(оставим за скобками должны ли). А вот насчет парусного флота как - мог выйти или нет?  Допустим ветер пригнал англо-французов ко входу в Севастопольскую бухту. Но тогда этот же ветер будет препятствовать выходу русского флота из бухты.

А вот тут совсем другой случай. Понятно, трудно было рассчитывать на полную победу, скорее всего, был бы бой с неопределенным результатом. Но боя не было, а главное - не было даже попытки завязать оный! Это при том, что общая тактическая ситуация и соотношение сил были наиболее благоприятными за всю войну. Противник сделал правильный вывод - раз даже в подобной ситуации русские не сделали даже попытки вступить в бой, то тем более, они не рискнут выходить в море для перехвата десанта.
triaire
22 августа 2016, 10:07

mg65 написал:
Наверное пароходы могли выйти(оставим за скобками должны ли). А вот насчет парусного флота как - мог выйти или нет?  Допустим ветер пригнал англо-французов ко входу в Севастопольскую бухту. Но тогда этот же ветер будет препятствовать выходу русского флота из бухты.

Ты думаешь, что парусные корабли могли двигаться только строго по ветру? И почему ты думаешь, что ветер "пригнавший" англо-французов ко входу в Севастопольскую бухту, должен был бы дуть строго в бухту, чтобы быть противным выходящим из нее кораблям?
WolferR
22 августа 2016, 14:36
Для сравнения - как действовал русский флот под командованием Макарова в Потр-Артуре (т.е. в период, когда он еще проявлял активность). Итак, вводная - два из семи броненосцев ("Ретвизан" и "Цесаревич") повреждены, без них преимущество у японцев. Макаров это учитывал и посему решено были избегать генерального сражения до их ввода в строй. Но, это ведь вовсе не означало отсиживаться в гавани. Так, когда 22 марта японская эскадра подошла к П-А и принялась обстреливать навесным огнем русские корабли, адмирал Макаров вывел эскадру на внешний рейд и развернул ее в боевой порядок. Да, противник превосходил его численно, поэтому бой предполагалось вести у берега, под прикрытиям огня береговых батарей. Что характерно, японцы его не приняли и отошли. Т.е. чтобы сорвать замыслы противника, достаточно было просто продемонстрировать готовность к бою.
А вот в Севастополе такой готовности не было - вражеским кораблям противодействовала береговая оборона, а флот оставался при сем посторонним наблюдателем.
anonym
22 августа 2016, 14:50
В советские времена (а может и ранее такое утвердилось) вся ответственность - на Меншикове и прочем сухопутном командовании, к Нахимову и Черноморскому флоту - никаких претензий, герои.
mg65
22 августа 2016, 22:41

triaire написал: Ты думаешь, что парусные корабли могли двигаться только строго по ветру? И почему ты думаешь, что ветер "пригнавший" англо-французов ко входу в Севастопольскую бухту, должен был бы дуть строго в бухту, чтобы быть противным выходящим из нее кораблям?

Вообще-то спрашиваю. А ты , видимо, знаешь розу ветров на тот момент?
Хотел бы посмотреть галсирование линкора в севастопольской бухте на выход под огнем неприятельской эскадры. Классический кроссинг - палочка над Т.
mg65
22 августа 2016, 22:44

WolferR написал: А вот тут совсем другой случай. Понятно, трудно было рассчитывать на полную победу, скорее всего, был бы бой с неопределенным результатом. Но боя не было, а главное - не было даже попытки завязать оный! Это при том, что общая тактическая ситуация и соотношение сил были наиболее благоприятными за всю войну. Противник сделал правильный вывод - раз даже в подобной ситуации русские не сделали даже попытки вступить в бой, то тем более, они не рискнут выходить в море для перехвата десанта.

Записок не осталось, остается гадать почему. Как одна из причин - выход под огнем в противный ветер из бухты по одному. Не представляю линию линкоров, идущих фронтом на выход из бухты.
mg65
22 августа 2016, 22:46

WolferR написал: Для сравнения - как действовал русский флот под командованием Макарова в Потр-Артуре (т.е. в период, когда он еще проявлял активность). Итак, вводная - два из семи броненосцев ("Ретвизан" и "Цесаревич") повреждены, без них преимущество у японцев. Макаров это учитывал и посему решено были избегать генерального сражения до их ввода в строй. Но, это ведь вовсе не означало отсиживаться в гавани. Так, когда 22 марта японская эскадра подошла к П-А и принялась обстреливать навесным огнем русские корабли, адмирал Макаров вывел эскадру на внешний рейд и развернул ее в боевой порядок. Да, противник превосходил его численно, поэтому бой предполагалось вести у берега, под прикрытиям огня береговых батарей. Что характерно, японцы его не приняли и отошли. Т.е. чтобы сорвать замыслы противника, достаточно было просто продемонстрировать готовность к бою.
А вот в Севастополе такой готовности не было - вражеским кораблям противодействовала береговая оборона, а флот оставался при сем посторонним наблюдателем.

Ну а что давал просто выход русских кораблей из бухты? Поддержки батарей нет, безопасный выход батареи обеспечить флоту не могут. Не Порт-Артур, словом.
mg65
22 августа 2016, 22:48

anonym написал: В советские времена (а может и ранее такое утвердилось) вся ответственность - на Меншикове и прочем сухопутном командовании, к Нахимову и Черноморскому флоту - никаких претензий, герои.

Герои пост-фактум - обороняли Севастополь на берегу и погибли. Про возможность морского сражения мягко говоря умалчивали. Ну может про запрет Меньшикова говорили.
Jugin
22 августа 2016, 23:16

mg65 написал: Вообще-то спрашиваю. А ты , видимо, знаешь розу ветров на тот момент?
Хотел бы посмотреть галсирование линкора в севастопольской бухте на выход под огнем неприятельской эскадры. Классический кроссинг - палочка над Т.

Марат, не позорься. В для маневрирования в бухте были буксиры, в том числе паровые.
mg65
23 августа 2016, 08:57

Jugin написал: Марат, не позорься. В для маневрирования в бухте были буксиры, в том числе паровые.

Ты не пробовал отвечать на то, что тебе пишут? Речь о выходе из бухты, а не маневрирование на рейде. В присутствии противника, который банально встает поперек бухты и продольными залпами радостно встречает выходящие по одному парусники. Хоть на буксире, хоть под парусами.
Jugin
23 августа 2016, 10:38

mg65 написал: Ты не пробовал отвечать на то, что тебе пишут? Речь о выходе из бухты, а не маневрирование на рейде. В присутствии противника, который банально встает поперек бухты и продольными залпами радостно встречает выходящие по одному парусники. Хоть на буксире, хоть под парусами.

Повторю: не позорься. Даже если не знаешь, что для того, чтобы эскадра противника подошла к твоему порту, нужно некоторое время, то попробуй хотя бы подумать об этом. Чуть-чуть.
Ну и о том, что чтобы стать поперек бухты, нужно в это бухту зайти, чего не было и быть не могло по определению.
Ну и привычный прыжок в сторону, от доказательства того, что в бухте маневрировать невозможно, до того, что выйти нельзя из-за вражеского флота, который вдруг каким-то чудом под огнем береговых батарей сможет стать так, чтобы сосредоточить весь огонь на входе в бухту, доказывает, что разговаривать всерьез с тобой невозможно по определению.
WolferR
23 августа 2016, 10:53
А не нужно воспринимать погоду как нечто неизменное, да при этом играющее строго на стороне союзников. Сила и направление ветра могут неоднократно меняться, поэтому рассуждать «ветер неблагоприятный, поэтому продолжаем стоять на якоре» - нельзя. Тем более, что изготовка к выходу в море тоже занимает немалое время и ее необходимо проводить заранее, а не лишь после того, как ветер переменится. Так вот, при появлении вражеских кораблей никакой подготовки к бою и походу не проводилось (во всяком случае, упоминаний об этом я не обнаружил), поэтому отмазки про неправильный ветер можно придумывать только задним числом.

Опять-же основные силы союзников крейсировали у Лукулла. По прямой от разведывательного отряда, рассекавшего у русских батарей миль десять. Даже при попутном ветре, для парусной эскадры это два часа хода. Да и радиосвязи, чтобы при необходимости сразу вызвать подкрепление, еще не придумали, а опция «идти на звук пушечной пальбы» тоже не работает – очевидно, что разведчиков будут обстреливать с береговых батарей, а отличить, тем более на такой дистанции, выстрелы корабельных пушек от выстрелов береговых – тоже нереально.

Т.е. у русских было по крайней мере 2-3 часа на то, чтобы отогнать разведывательный отряд и вывести корабли в море. При содействии пароходов это можно сделать практически при любом ветре. А дальше уже, прикрываясь огнем своих береговых батарей, можно и принимать бой с союзниками.

Замечу, что те рискуют неизмеримо больше. Поврежденные русские корабли достаточно просто утащить на ремонт в Севастополь, а вот до Варны – «не всякая птица долетит до середины Черного моря». Да и огонь вести черноморцы могли не считаясь с расходом боеприпасов – главная база флота под боком, при необходимости, ночью можно их пополнить. А союзникам как быть? Поэтому, наиболее вероятный результат подобной схватки (буде она приключилась) – неопределенный исход боя. Обе стороны несут какие-то потери в живой силе и повреждения в кораблях – и все. Союзники убираются восвояси, трубя о великой победе – но при этом принимают к сведению, что при живом Черноморском флоте высадка крупного десанта в окрестностях Севастополя – невозможна.

Т.е. им придется действовать по науке – сперва разгромить вражеский флот, а лишь затем, получив господство на море, приступать к его эксплуатации в виде высадки крупных десантов. И вот уже в этой ситуации Черноморскому флоту позволительно (и даже крайне желательно) играть в « Fleet in being”.

Увы, ничего этого сделано не было и господство на море (к борьбе за которое и сводилась морская война) они получили явочным порядком, просто по факту своего появления на ТВД. Увы и ах, но к поражению в войне флотские вполне приложили руку и своим геройством на севастопольских бастионах они платили за свои-же собственные ошибки.
triaire
23 августа 2016, 13:11

mg65 написал:
Речь о выходе из бухты, а не маневрирование на рейде. В присутствии противника, который банально встает поперек бухты и продольными залпами радостно встречает выходящие по одному парусники. Хоть на буксире, хоть под парусами.

Ну и при чем тут ветер? smile.gif Получается, что любая база флота - ловушка. Придет враг, станет поперек входа, и усё. А если выход узкий - то можно, получается, парусный флот любой величины заблокировать одним-двумя-тремя линейными кораблями, а остальным флотом бесчинствовать в море как попало. Вот так элементарно можно было сделать бесполезным любой флот - а мужики-то и не знали. А то англо-французский флот так в Варне заблокировали бы.
mg65
24 августа 2016, 21:32

triaire написал:
Ну и при чем тут ветер?  smile.gif Получается, что любая база флота - ловушка. Придет враг, станет поперек входа, и усё. А если выход узкий - то можно, получается, парусный флот любой величины заблокировать одним-двумя-тремя линейными кораблями, а остальным флотом бесчинствовать в море как попало. Вот так элементарно можно было сделать бесполезным любой флот - а мужики-то и не знали. А то англо-французский флот так в Варне заблокировали бы.

При том что иногда дует и на выход из бухты или можно вывести на буксире у паровых судов. при отсутствии помех со стороны блокирующих. А так да, почитайте Созаева и Махова, много интересного узнаете про тактику парусных флотов. И почему парусники ходили именно такими маршрутами, а не напрямую. И т.д. Мне вот еще нравится Даниельссон "На Баунти в южные моря" - с картинками маршрутов и преобладющих ветров.
mg65
24 августа 2016, 21:45

WolferR написал: А не нужно воспринимать погоду как нечто неизменное, да при этом играющее строго на стороне союзников. Сила и направление ветра могут неоднократно меняться, поэтому рассуждать «ветер неблагоприятный, поэтому продолжаем стоять на якоре» - нельзя. Тем более, что изготовка к выходу в море тоже занимает немалое время и ее необходимо проводить заранее, а не лишь после того, как ветер переменится. Так вот, при появлении вражеских кораблей никакой подготовки к бою и походу не проводилось (во всяком случае, упоминаний об этом я не обнаружил), поэтому отмазки про неправильный ветер можно придумывать только задним числом.

Я не против, расскажите как менялся ветер в период нахождения противника у севастопольской бухты. И какие приказы были у командования ЧФ в отношении иностранцев.

WolferR написал: Т.е. у русских было по крайней мере 2-3 часа на то, чтобы отогнать разведывательный отряд и вывести корабли в море. При содействии пароходов это можно сделать практически при любом ветре. А дальше уже, прикрываясь огнем своих береговых батарей, можно и принимать бой с союзниками.

И? В Порт-Артуре полдня выводили корабли на рейд, а это не два часа. В Севастополе как быстро могли вывести корабли?

WolferR написал: Замечу, что те рискуют неизмеримо больше. Поврежденные русские корабли достаточно просто утащить на ремонт в Севастополь, а вот до Варны – «не всякая птица долетит до середины Черного моря». Да и огонь вести черноморцы могли не считаясь с расходом боеприпасов – главная база флота под боком, при необходимости, ночью можно их пополнить. А союзникам как быть? Поэтому, наиболее вероятный результат подобной схватки (буде она приключилась) – неопределенный исход боя. Обе стороны несут какие-то потери в живой силе и повреждения в кораблях – и все. Союзники убираются восвояси, трубя о великой победе – но при этом принимают к сведению, что при живом Черноморском флоте высадка крупного десанта в окрестностях Севастополя – невозможна.

А если корабли будут в ремонте из-за боевых повреждений? Кто мешает Англии прислать в Черное море еще 10 линкоров взамен поврежденных? А России откуда взять замену?
Я еще могу понять негодование не выходом на борьбу при высадке десанта, и то хотелось бы заслушать ситуацию на тот момент по погоде и возможности выхода из бухты и подхода к Евпатории. Хотя Меньшиков запретил выход флота.

WolferR написал: Т.е. им придется действовать по науке – сперва разгромить вражеский флот, а лишь затем, получив господство на море, приступать к его эксплуатации в виде высадки крупных десантов. И вот уже в этой ситуации Черноморскому флоту позволительно (и даже крайне желательно) играть в « Fleet in being”

Так зачем подыгрывать противнику и облегчать ему задачу? Пусть мается - нет десанта, нет угрозы.

WolferR написал: Увы, ничего этого сделано не было и господство на море (к борьбе за которое и сводилась морская война) они получили явочным порядком, просто по факту своего появления на ТВД. Увы и ах, но к поражению в войне флотские вполне приложили руку и своим геройством на севастопольских бастионах они платили за свои-же собственные ошибки.

Если флот Англии и Франции насчитывал под 100 линкоров, то как ЧФ мог оспаривать господство на море? Введут 20 линкоров и перетопят всех как кутят. Да, будет славная битва и что? А так союзники маялись с высадкой.
triaire
25 августа 2016, 09:56

mg65 написал:
При том что иногда дует и на выход из бухты

Т.е. возвращаемся к исходному пункту. ОК. Но это останется пустой фантазией, которую и обсуждать нет смысла, пока не появится доказательств такого ветра в тот момент.
WolferR
25 августа 2016, 14:18

mg65 написал:
Я не против, расскажите как менялся ветер в период нахождения противника у севастопольской бухты. И какие приказы были у командования ЧФ в отношении иностранцев.

А зачем? Выходить НЕ собирались, поэтому направление и сила ветра значения не имели.

И? В Порт-Артуре полдня выводили корабли на рейд, а это не два часа. В Севастополе как быстро могли вывести корабли?

Но ведь выводили,причем, против численно превосходящего противника. А как только прекратили этим заниматься, тут флоту и пришел конец - орудия на сухопутный фронт, команды туда-же, а корабли, уже по традиции, под воду.

А если корабли будут  в ремонте из-за боевых повреждений? Кто мешает Англии прислать в Черное море еще 10 линкоров взамен поврежденных? А России откуда взять замену?

В каком году был изобретен телепортатор? Русское корабли могут чиниться практически на месте, в Севастополе, а у союзников ближайший судоремонтный док на Мальте или еще дальше - в Тулоне. Кто быстрее управится?

Так зачем подыгрывать противнику и облегчать ему задачу? Пусть мается - нет десанта, нет угрозы.

Вот и я о том-же - если мы даже не обозначаем противнику угрозы, жизнь у него предельно упрощается, проведение любых операций максимально облегчается. Т.е. если мы не гоняем его разведчиков (даже с риском столкнуться с более крупными силами), они беспрепятственно наблюдают (и заблаговременно уведомляют) его о малейших передвижениях наших сил, в то время, как его собственные передвижения для нас полностью скрыты "туманом войны". Поэтому и высадка десанта будет абсолютно внезапной и своевременно среагировать на нее не будет ни единого шанса (что в реале и произошло).

Если флот Англии и Франции насчитывал под 100 линкоров, то как ЧФ мог оспаривать господство на море? Введут 20 линкоров и перетопят всех как кутят. Да, будет славная битва и что? А так союзники маялись с высадкой.

Поэтому лучше позволить им не напрягаться и обойтись теми силами, что были в реале? По этой же логике Севастополь нужно было сразу же сдавать - союзники могут выставить до полумиллиона солдат - что этой громаде может противопоставить горстка его защитников?
Дальше >>
Эта версия форума - с пониженной функциональностью. Для просмотра полной версии со всеми функциями, форматированием, картинками и т. п. нажмите сюда.
Invision Power Board © 2001-2016 Invision Power Services, Inc.
модификация - Яро & Серёга
Хостинг от «Зенон»Сервера компании «ETegro»